Диалоги о Троцком

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Диалоги о Троцком » Книги » В. ОЗЕРОВ "ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ"


В. ОЗЕРОВ "ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ"

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

ВЛАДИМИР ОЗЕРОВ

                                   ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ


Эту повесть Озерова можно прочесть на страницах сайта Льва  Троцкого по адресу: http://trotsky-lev.narod.ru/left/doc/rabbit.html

                                                                           

                                                                     
                                                                             или на сайте ДВИЖЕНИЯ "В защиту детства".
                                В левой колонке главной страницы выбрать рубрику "Лучшие книги", далее - "Современная советская литература"   
                                                                                           http://dzd.rksmb.org






От автора: Имена бойцов изменены из соображений их безопасности, имена бригадистов - из нелюбви последних к саморекламе.

ЗАЙЧИК:
В детстве мама называла меня Зайчонком.
- Зайчонок! Сходи за молоком к сеньоре Ортенсии!
Но дожить до тридцати с лишним лет и снова оказаться Зайчиком - это уже, знаете ли... Все это штучки Горды и Вольфа! Какой дьявол потянул Горду за язык назвать меня "зайчиком" при Вольфе? Вольфа, как и Хулиту, хлебом не корми - дай навесить прозвище, причем как навесят - так это уже пожизненно. Впрочем, мне не привыкать - с тех пор, как я стал бойцом, пришлось сменить не одно имя и то, что стоит в моем ны¬нешнем паспорте - всего лишь очередное и Вольф это знает. Ну а я знаю, что он такой же Вольф, как я Зайчик. Ника говорит, что мы с ним вообще "два сапога - пара" - даже по возрасту и габаритам, не говоря уже о характере - "два изверга!" Ну, это она так, я думаю.
Вообще-то мне повезло, что я встретился со всей этой компанией...

ВОЛЬФ:
"Повезло" - "не повезло" - тоже мне, категории! На везение надеяться - все равно что на господа бога. Это, граждане, не позиция. Что значит, везет-не везет? Король Фридрих Великий заявил: "Надо заставить служить себе ад и небо!". Будучи убежденным противником монархии, в данном случае я присоединяюсь к королю. Человек при желании может не то что невезение, а и полный разгром обратить себе же на пользу. Лично я в свое время полный крах личной жизни использовал в качестве повода не для депрессии, а для овладения испанским, поскольку депрессия - это скучно, а новый язык - это всегда интересно: во-первых, можно узнать много нового, а во вторых - найти новых людей, кото¬рые могут стать твоими друзьями. А это... Меня не мучают воспоминания о гривенниках, мимо которых я проходил, не нагибаясь, но вспоминать хороших людей, мимо которых когда-то "пробежал" по глупости - грустно. Так что в этом плане мой девиз - "Не проходите мимо!" Именно так я и угодил в эту историю и черт меня побери, если я когда-нибудь в этом раскаюсь!

                                                                                                         

                                                                                      1.

ВОЛЬФ:
С чего все это началось?
Все самое интересное в моей жизни начиналось, как правило, с каких-нибудь личных катастроф. Не был исключением и этот случай, в очередной раз поставивший меня перед вопросом "Что делать?". Когда-то я по сходным поводам предавался долгоиграющим переживаниям-пережевываниям, но потом пришел к выводу, что слезами горю не поможешь, и сменил тактику. Лучше всего немедленно уйти по уши в какое-нибудь Настоящее Дело или, если таковое в данный момент в наличии не имеется - ввязаться в какую-нибудь Интересную Историю. Именно такой вариант я и принял к рассмотрению в данном случае.
Но во что ввязаться? Стоящие Приключения на дороге, как правило, не валяются, а тратить себя на всякую дешевку - глупо. Но... Была бы голова, а уж приключения на нее при желании всегда найдутся. Надо только внимательно осмотреться по сторонам, помнить, что самое интересное - люди, ну и "не проходите мимо!". В жизни нашей, конечно, многое зависит от всяческих мелочей и случайностей, но не меньше зависит и от того, как мы на любую из них прореагируем. По мне так лучше иной раз получить по носу, ошибившись, чем всю жизнь сожалеть о неиспользованных шансах. А на шансы Его Величество Случай не так уж и скуп - если только сам ты не дремлешь.

Случай не преминул оправдать мои ожидания и на сей раз. Просматривая по диагонали вторую полосу "Комсомолки", я скользнул взглядом по письмам читателей и в одном из них споткнулся о слова "Латинская Америка". Некто Рина из славного города Пскова сообщала, что   интересуется упомянутой местностью, знает испанский и готова обменяться информацией на политические темы.
Латинская Америка?

Тому, кто выучил испанский не "попасть" туда невозможно. А тому, кто туда попал - уже невозможно вернуться и забыть. Особенно если ты не "стонущая гагара" и не "глупый пингвин". Там настолько дьявольски интересно, что я просто не берусь описывать - не хватит ни времени, ни места. Скажу только, что у Габриэля Гарсиа Маркеса даже то, что кажется чистой фантастикой - всего лишь приближение к тамошней реальности. Смею вас заверить, что у меня достаточно оснований для такого утверждения.
Итак, письмо Рины.

Речь шла об обмене информацией, причем политической. Гм... Выписывая с Кубы "Гранму", я мог бы, конечно, поговорить о том, что делается в некоторых тамошних царствах-государствах. Но... Письма-рефераты на политические темы - занятие не в моем вкусе. Конечно, из всего, что есть в Латинской Америке, самое интересное для меня - Революция, но ведь и в ней Самое Интересное - это те, кто ее делает. Люди. Вот о них я, пожалуй, мог бы кое-что написать Рине.
О том, что на мысль выучить испанский меня натолкнула встреча с человеком из ЦК компартии Чили. О том, кто и как не сдавался под пытками в тюрьмах Никарагуа, Венесуэлы и Уругвая. О том, как люди вдвоем-втроем, а то и в одиночку по несколько часов - до последнего патрона - дрались с целыми батальонами карателей. О том, как со всего континента собирались добровольцы, чтобы в рядах интербригад сражаться за свободу Никарагуа. О генерале Омаре Торрихосе, давшем оружие этим бойцам. О его шестнадцатилетнем сыне Марти, ушедшем с ними на фронт. О капитане Сантьяго, чьи люди всадили кумулятивную гранату в бронированный лимузин Сомосы на улице парагвайской столицы. И о многих других.

А еще... О самой маленькой стране Центральной Америки - Сальвадоре, куда привел меня своими репортажами мексиканец Марио Менендес, который две недели прожил среди тамошних партизан и так написал об этом, что я просто "заболел" этими людьми, их родиной, их революцией. Меня часто убивает, до чего у нас мало знают об этом - кроме разве что небольшого числа специалистов - и всегда чертовски хотелось рассказать, но... Если бы я был журналистом!... Но я всего лишь инженер.
В общем, кое-что я мог бы, пожалуй, сообщить этой Рине. И к тому же - вдруг это окажется Та, которой мне так не хватает? Чистый конверт у меня есть...
Что я написал? Не так уж много: кто я, почему выучил испанский и к чему это привело.
Ответ пришел довольно быстро.  Для начала я узнал, что у Рины муж и трое детей.   Что ж, идеал, как известно, недостижим. Но в остальном...

РИНА:
Боже мой, меня едва не погребли под грудой писем! Спасло лишь то, что в подавляющем большинстве это были "пустышки". Чего там только не было! От плоских шуточек и обвинений в саморекламе до решительных предложений руки и сердца от граждан, почему-то большей частью находившихся либо в армии, либо за решеткой. Они мало того, что через одного грозились приехать, отбыв срок или демобилизовавшись, но еще и писали просто жутким языком и с таким количеством грамматических ошибок, что мне, закончившей литфак в педагогическом, начало казаться, что на ниве нашего всеобщего образования основной культурой является чертополох. Просто жуть берет!
Но все же жаловаться грех - в этой груде писем нашлись и несколько таких, ради которых стоило все это затеять и перелопатить. Это были письма Глории,  Вольфа,  Солы,  Дена, Вольда и еще нескольких ребят, и это были  м о и  люди!

Бог ты мой, я столько лет чувствовала себя словно партизаном, отбившимся в сельве от своего отряда, много лет продиравшимся сквозь заросли и болота - на одном только упорстве и вере в правоту своего дела! И - вдруг словно вышла наконец на поляну, где вокруг костра сидели и пели свои - мой отряд!
Как и Вольф, я потом много думала о Случае - ведь даже то письмо я могла бы написать иначе. Ведь для меня информация - лишь одно из средств что-то  с д е л а т ь - для ребят из той страны, "сладкое имя" которой много лет не дает мне спать спокойно. Да, я могла бы написать иначе - "акции солидарности", "Чили" - и многое могло бы быть совершено иначе, быть может. Написал бы мне тот же Вольф - кто знает?
Почему Чили?

В 1973 мне было восемнадцать. Второй курс литфака, наивное существо с лозунгом "Любовь и цветы!". Чили стала шоком, взрывом. Кровь на мостовых. Расстрелянные мальчишки и девчонки - художники из бригады Рамоны Парра, раздробленные руки убитого Певца, разбитое прикладом лицо убитого Президента, Поэт, не переживший нового рабства своего народа... И эта мразь в генеральской фуражке и темных очках, от одного имени которой меня просто трясет.
Кровь на мостовых. В письме Вольфа были стихи:

Мостовые безмолвны и терпеливы,
но под башмаками солдат,
в лязге гусениц танков
и токе струящейся крови
камни их ждут своего часа,
чтобы вздыбиться баррикадой.

Камням хорошо ждать - у них нет сердца. А что делать мне? Тоже только ждать? Но что я могу? И это равнодушие, все шире и шире расползающееся вокруг год за годом... Иногда мне казалось, что вообще уже никто ничего не хочет знать о чужой беде. Порою просто страшно, до чего дошли многие из нас. Однажды по телевизору показали, как крокодил съел антилопу - так на телевидение обрушился шквал писем и звонков: "Как можно показывать на ночь такие ужасы! Ведь и дети смотрят!". А вот когда в программе "Время" показывают карабинеров, бьющих людей дубинками по головам - вкровь, до полусмерти - на это смотрят, спокойно попивая чай.

Нет, просто ждать - я так не могу. И если вокруг равнодушие - значит, должен быть кто-то, хоть один, кто будет стучать в эту стену, бить по ней, пока жив, или покуда стена эта не рухнет!
Можно и нужно собирать подписи людей в акциях солидарности - и я собирала, вместе с моими детьми и учениками. Это что-то, это много больше, чем ничего - и страшно мало. Мы собирали подписи - и кто-то выходил на свободу из чилийских тюрем, но в это время исчезали и погибали другие - и мы не могли это остановить. Нет, мне было мало этого Выхода.

Тогда пришла Живопись. Рисовать я, в общем-то, умела с детства, но прежде, чем браться за что-то серьезное, следовало все же подучиться - и я закончила заочно Университет Культуры.
И начались мои картины. Боже мой - если ты не член Союза художников, то в нашем милом городе все проблема - и холст, и краски, и багет, и кисти. Все добываешь, как партизан - в налетах, экспедициях и реквизициях. А когда писать? Днем - школа, дома - трое детей и муж. Остается только ночь, кофе и сигареты. До одурения. Но зато когда получается!... И у меня, наверное, получалось, хотя и не всегда, быть может, так, как хотелось бы. Ведь Комитет солидарности с Чили принял мои картины!

Но боже мой - ведь и это вовсе не так много! До многих ли достучишься картинами, многие ли их увидят? И я начала... писать роман о Чили! Господи, как же я с ним мучалась! Рецензии были и такие, и этакие - от разгромных до сочувственно-поощрительных, только толку от всего этого не было никакого. В конце концов я плюнула и начала все заново - как роман для детей - о детях Чили до и после переворота. Мне хотелось, чтобы, взглянув на них, наши дети увидели в них себя и поняли, что они - такие же, и что все то, что для кого-то "далеко и не наше дело" - на самом деле рядом с нами и в нас самих. Если нельзя достучаться до равнодушных взрослых - надо попробовать сделать что-то, чтобы хотя бы из детей не вырастали новые равнодушные. Ох, не знаю, что у меня из всего этого получится, но отступать и "уходить в тину" я не собираюсь! Потому-то и написала я то письмо в "Комсомолку" - надеялась, что с моей помощью хотя бы несколько таких, как я, найдут друг друга и объединятся - ведь вместе можно сделать гораздо больше, чем одному, каким бы он ни был. И это - удалось!


ВОЛЬФ:
Рина - золото! Порой она, конечно, наивна до ужаса и многим кажется не от мира сего, но я такую "наивную личность" не променяю на десяток "умудренных жизнью» философов, всегда умеющих найти глубокомысленное обоснование и оправдание своему полному бездействию.
А Чили...

Сентябрь 1973 - бессильно сжатые кулаки и немыслимая ругань на всех углах. Ничего нельзя сделать... Только слушать о том, как расстреливали наших товарищей. "Войска! Войска! Для чего у нас ВДВ?!" - от скольких я слышал это тогда! Но было н е л ь з я. Ах, если б было можно! Нас было бы достаточно, чтобы и пыли не осталось от всей этой сволочи. Но было нельзя...
Но почему, почему, черт побери?! Почему - поражение, когда в руках было, казалось бы, все для победы? И я читал об этом все, что мог достать. И чем больше читал, тем горше становилось - ведь как и в Испании, можно было не проиграть, если бы... Если бы, да кабы...
А пять лет спустя, в 1978... Объявление в Библиотеке иностранной литературы приглашало на встречу с членом ЦК компартии Чили. После встречи - фильм Аларкона "Ночь над Чили". Из нескольких сот, прочитавших это, пришли только двадцать. Остальных это не интересовало... И мы перешли из большого зала в маленькую комнату...

Но именно в этой маленькой комнате я решил взяться за испанский. Тем более, что для меня это не составляло труда - незадолго до этого я на удивление самому себе ухитрился за четыре месяца вполне прилично освоить португальский - очень хотелось "приложить руку" к войскам ЮАР в Анголе. Поэтому на испанский мне хватило и двух месяцев, после чего я запоем стал читать в "Гранме" сводки боевых действий в Никарагуа - там как раз было жарко, и это отрадно контрастировало с обстановкой в Чили. А когда Сомоса дал деру, на стенах чилийских домов появились надписи - "Сегодня Сомоса - завтра Пиночет!". Но "Пиноккио" это, похоже, не слишком смутило...
Пять лет спустя моей первой практикой в разговорном испанском стал разговор со случайно встреченным на кинофестивале чилийцем, который оказался коммунистом, девять лет проработавшим в подполье после переворота.
Чили...

Рина попросила меня связаться с какой-то Глорией из московской Бригады, работающей в фонд солидарности с чилийцами и даже умудряющейся по каким-то хитрым каналам иметь связь с теми ребятам, что сидят по чилийским тюрьмам. По словам Рины, Бригада получила какие-то документы с той стороны и теперь зашивается с переводом их на русский для дальнейшего распространения. "Не мог бы ты им помочь, Вольф?"
Почему же нет? Если то, что ты можешь сделать - нужно - так это же прекрасно! Для меня, например, самое поганое - ощущение собственной ненужности. А тут предлагается применение моему испанскому! И черт меня возьми, если я откажусь - ибо для чего же я его тогда в конце концов учил?
И я позвонил таинственной Глории.


ГЛОРИЯ:
Нет во мне ничего таинственного! Мне всего восемнадцать лет и я ужасно ленива - второй год не могу одолеть учебник испанского. Знаю только несколько латиноамериканских песен - и все. Правда, мою ненаглядную Поганку - Хулию, комиссара нашей Бригады, это не очень расстраивает, хотя сама-то она испанский знает лучше русского.
- Каждому - свое! - говорит Поганка. - Ты у нас певец и художник!
         Угу, художник, как и мой папа. А что такое художник в Бригаде? Это звонят тебе среди ночи и говорят сладким голосом:
- Глория, дорогая, сделай к утру тридцать вымпелов для продажи на завтрашней ярмарке солидарности!
И всю ночь - как Папа Карло.

А утром прибегает Хулия, начинает будить, бренчать на гитаре и пианино, свистеть на флейте, бить в барабан и требовать пирогов. Знает, поганка, что я ее ужасно люблю и прощу все на свете. Между прочим, именно она и притащила меня в Бригаду. Просто я попала на один из их концертов, где Хулия пела одну потрясную песню про Чили, с такой музыкой, что я не удержалась и от восторга начала прыгать. А если такой человек, как я, прыгает - меня трудно не заметить. Ну, она и заметила. У нее на "своих людей" глаза, как у кондора, и хватка, как у бульдога.
Она вообще настолько железная личность, что я ее считаю не человеком, а андроидом. Если по утрам она пьет машинное масло - я не удивлюсь. Иногда просто хочется разобрать ее, чтобы узнать, что же там понапихано внутри. Она, наверное, и в пятьдесят лет будет съезжать по перилам и свистеть при этом в четыре пальца!

Никарагуанцы прозвали ее Пумита - Маленькая Пума. Какие никарагуанцы? Да тут привезли однажды полсотни раненых с тамошнего фронта - и мы во главе с Хулией занимались ими в больницах.
Ну, это была публика! Стоило им встать на ноги, как они табунами двинулись изучать город. Возвращала их обычно милиция, и где-то так через два дня на третий - когда наконец удавалось разобраться, кто они и откуда. С Хулией все они, конечно, были неразлей-вода и, уехав, затеяли мощную переписку.

Только поганкины письма все почему-то терялись по дороге, может, потому, что адреса у них там в Никарагуа какие-то странные - "от бара дяди Карлоса сто шагов к северу и за углом - налево". Ну, ники забеспокоились и в два часа ночи позвонили ей домой из Манагуа. Поганкин папа - он у нее офицер - потом два дня доказывал у себя в особом отделе, что звонили Хулии, а сам он никарагуанской разведке не продавался. Вообще папа и мама у нее хорошие, говорят, что в случае чего сядут в тюрьму вместе с Поганкой.

Ну, до тюрьмы тоже еще дожить надо! Год назад Хулия обнаружила "малину" доморощенных фашистов и отправилась их перевоспитывать. Враг, однако, склонности к диспутам не проявил, а пустил в ход руки. Так эта Поганка двинула кому-то в глаз и сиганула из окна. Хорошо, что дело было на втором этаже - зная Хулию, я не сомневаюсь, что она прыгнула бы и с пятнадцатого, но тогда уже сей андроид вряд ли удалось бы отремонтировать.
Вот. Спрашивается, как можно не любить такую Поганку?!
Когда появился Вольф, я, конечно же, сразу сообщила Хулии и та, "почуяв добычу", потребовала его к себе.


ВОЛЬФ:
Глория оказалась симпатичной личностью. Она была бы и вовсе неотразима, если бы согласилась годик-другой посидеть на диете. Впоследствии я пытался убедить ее объявить голодовку под лозунгом "Долой Пиночета!", но она отказалась наотрез, придерживаясь той точки зрения, что "хорошего человека должно быть много".
Что ж, то, что Глория - хороший человек, я готов подтвердить под присягой. Мы с нею сразу нашли общий язык и даже как-то странно думать порою, что она без малого годится мне в дочери - для нас это не имело и не имеет никакого значения. Среди наших с нею любимых занятий - ругать хором "эту Поганку".
Впрочем, все это было уже потом, а в первую нашу встречу она просто отвела меня к Хулии.
Дверь открыла миниатюрная брюнетка в синей рубашке и джинсах, словно выскочившая из какого-то латиноамериканского фильма, и тут же с воплем повисла на шее у Глории. Затем мы оказались в комнате, сильно смахивающей на тайную штаб-квартиру где-то в Латинской Америке. Судя по вымпелам, явка эта принадлежала чилийскому Патриотическому Фронту имени Мануэля Родригеса - той самой организации, что устроила покушение на Пиночета.


ХУЛИЯ:
Когда произошел переворот в Чили, мне не было еще и шести лет и я, конечно же, тогда не очень-то разбиралась, что к чему. Ну а потом я немного выросла и узнала эту историю - о четырех генералах-предателях, колючей проволоке на Стадионе и мертвых художниках, певцах, поэте и Президенте. Все это мне до такой степени не понравилось, что действовать я решила немедленно - по школьному атласу наметила маршрут до Чили, написала прощальное письмо в стихах любимому старшему брату и задала стрекача из дома. Ни еды, ни денег у меня с собою не было, только большой мамин кухонный нож, чтобы драться с карабинерами. А что вы хотите - мне ведь тогда было всего одиннадцать лет.

Брат, прочитав мое послание, быстро высчитал, где меня искать, и отловил-таки в аэропорту, где я пыталась пробраться в самолет на Одессу. Когда он вез меня домой, я не ревела, хотя и хотелось, а только сердито сопела, твердо решив, что я это дело так не оставлю и спать спокойно четырем генералам-предателям не дам. И, будучи уже в старших классах, я вступила в молодежную интербригаду солидарности с Чили. Ну, тут мне повезло и не повезло одновременно. Не повезло потому, что бри¬гада эта в тот момент как раз переживала "застойный период", переходящий в упадок - вместо реальных дел процветали в основном пустопорожняя болтовня и "глазки". А повезло - потому что в этой компании все же было несколько стоящих девчонок. Вместе с ними и несколькими моими подругами мы создали новую Бригаду.

Меня, кстати, часто спрашивают, почему у нас в Бригаде девчонок больше, чем парней. Может быть, потому, что девчонки острее на все реагируют и не стесняются сострадания. А может, потому, что мальчишкам дела наши кажутся недостаточно серьезными. Вот если бы мы бегали по лесу с автоматами, готовясь к высадке десанте где-нибудь в Вальпараисо - тогда, быть может, мальчишки в большем количестве снизошли бы до то¬го, чтобы составить нам компанию.
Чем занимается Бригада? У нас несколько направлений. Первое - "будить спящих". Форма известная - агитбригада. Приходишь в школы, училища, техникумы, рассказываешь о Чили - как там наши товарищи живут и сражаются, о партизанах Фронта Мануэля Родригеса, о ребятах, что сидят в тюрьмах - особенно после покушения на Пиночета. Ну и песни, конечно. Много ли народу "просыпается"? Больше, чем можно было бы ожидать, глядя вокруг. Впрочем, "разбудить" по-настоящему даже одного человека - и то, я считаю, уже большое дело. А нам вот после концерта в одном медицинском училище ребята притащили две большущих коробки с медикаментами - для подпольных госпиталей партизан-родригистов!

Ну а второе - это помощь компартии Чили и Фронту. Добываем средства - на ярмарках солидарности, но больше - на летних работах, когда вся Бригада выезжает куда-нибудь на месяц. Все, что заработали, например, в прошлый раз - передали на покупку хирургических инструментов для партизанского госпиталя. Что? Как все, что мы добываем, попадает в Чили? А это уже не наша задача - мы просто передаем все это тем, чье это дело, а уж как работают они - расказывать незачем. Скажу только, что через них мы даже переписываемся с теми, кто там, в Чили, сидит в тюремных камерах. Писать надо, разумеется, по-испански, и на очень маленьких бумажках. А потом на таких же бумажках приходят ответы. Их надо переводить на русский и делать так, чтобы о них узнали не только мы.

Хотите сказать, что все это - не бог весть что? В письмах из тю¬рем нам пишут другое - о том, как для них важно, что о них знают, помнят, стараются что-то сделать. Ну вот вы сами, если у вас есть хоть немного воображения, представьте себе, что сидите вы в тюрьме - и не за кражу, хулиганство или взятки, а за настоящее Правое Дело, и не просто сидите, а еще и в камере смертников. Ну и подумайте, есть ли в таком положении разница - или всем на свете, кроме родственников, на вас плевать, или же вы знаете, что во многих странах множество людей о вас помнит и все возможное для вас делает. Что, есть разница?
Диктатуру наша Бригада, конечно, не свалит - это только сами чилийцы могут, но в том, что ребята в камерах смертников живы, хоть и капелька наша - да есть. А интербригада мы в стране не единственная - друзей у нас хватает. Мы - каплю, они - каплю... Вот так!

Что? Трудности? А где у нас без них? Родная земля, укажи мне такую обитель! Основное - это "формально-неформальные" проблемы. С одной стороны вроде бы выгодно быть "формальным" объединением типа КИДа, которые всегда "при ком-то". Тут тебе и помещение, и все такое. Но при этом тебя "вписывают в план" и заставляют делать не то, что нужно для Дела, а то, что нужно для отчета "патрону" - для галочки. Поэтому для дела лучше быть неформалом. Но тогда проблемы с помещением. У нас вот вещей и документов - на небольшой музей чилийского Сопротивления, а выставить все это негде. Опять же ни тебе множительной техники, ни других полезных вещей. Поэтому волей-неволей периодически приходится вступать в контакт с "инстанциями" - вплоть до ЦК ВЛКСМ, а порой и действовать, словно партизан на своей территории. В последнее время, правда, стало немного полегче...

В общем, у нас не соскучишься. Может, не так уж и много нам удается, но это все равно в тысячу раз лучше, чем не делать ни черта, ссылаясь на "обстоятельства". Вот уж кого я терпеть не могу, так это снисходительных "философов", которые всегда объясняют тебе, что "все это - детство", а сами пальцем о палец не ударят. Если у нас это "детство", то у них самих в таком случае - старческий маразм души, и безо всяких кавычек!


ВОЛЬФ:
Как я в дальнейшем смог убедиться, храбрые ники не зря назвали Хулию Маленькой Пумой. Пума - это лев, американский лев. Девочка Львиное Сердце - это наша Хулия. При этом она менее всего склонна к наивным иллюзиям, периодически посещающим Рину, хотя Хулия в полтора с лишнем раза моложе последней. Если для Рины живой чилиец - это "ах!", поскольку во  Пскове их не наблюдается,  то Хулия первым делом узнает,сколько лет и когда чилено прожил в Союзе - поскольку,  наблюдая их  в большом количестве,  давно заметила,  что многие, кто лишен серьезного боевого опыта жизни, угодив в Союз, удивительно быстро впитывают "застойные" замашки  далеко  не лучшей части наших сограждан.  Зато каждый чилиец, активно занятый Делом - лучший друг Хулии и,  будучи на  одном торжественном собрании,  я видел,  как члены ЦК компартии Чили первыми подавали ей руку.

А вот когда она в гневе - на глаза ей лучше не попадаться, это лев без кавычек. Однажды я услыхал ее рык по одному второстепенному поводу и могу себе представить, какова она, если дело доходит до Дела. В детстве она, разумеется, была сорви-голова и, живя у бабушки в деревне, дралась с мальчишками на кнутах. Тот кнут хранится у нее до сих пор и она периодически грозит пустить его в ход против любителей отмечать день рождения фюрера, и я ничуть не сомневаюсь, что побоище до сих пор не состоялось только потому, что означенные любители что-то не показываются на улицу в знаменательный день. Тут мне легко ее понять - сам я в подобных ситуациях тоже прихожу в бешенство и хочется пустить в ход автомат, которым я неплохо владею. Сдерживает только отсутствие автомата и уважение к закону. Вот уж кому мы с Хулией завидуем - так это нашему Зайчику, который у себя дома при виде фашистов всегда пускал в дело свой кольт сорокпятого калибра безо всякого промедления!

Впрочем, с Зайчиком мы познакомились позднее. В тот день у Хулии были другие гости, прикатившие из К. На диване лежал долговязый лопоухий очкарик с томно-возвышенным выражением лица - Ясон, оказавшийся поэтом, страстным поклонником Че Гевары, знатоком испанского, недотепой и любимцем женщин. А у окна, рассыпав по плечам светло-русые волосы, сидела, склонив голову над откинутой крышкой секретера, чрезвычайно красивая, хотя и усталая, женщина - Челе. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что мужчины должны добровольно складываться штабелями к ее ногам - если, конечно, за прекрасной внешностью не скрывается характер, вызывающий желание не в штабель складываться, а хватать ноги в руки.
Челе переписывала из одной записной книжки в другую какие-то адреса.Речь шла, как выяснилось, о подготовке к намеченной на осень первой всесоюзной встрече интербригад и КИДов.

Когда рабочая тема была исчерпана, появился чай и разговор покатился по свободным темам, не выкатываясь, впрочем, за пределы Латинской Америки. Речь шла в основном о стратегии и тактике Революции и о роли личности в этом деле. Тут я вспомнил, как прекрасно начал и как плохо кончил команданте Марсьяль в Сальвадоре.

Это был, безусловно, выдающийся революционер, основатель Народных Сил Освобождения Фарабундо Марти. В стране всего сто на двести километров, где почти нет ни гор, ни лесов, партизанская война кажется дохлым номером. Но НСО сумели доказать, что тем, кто опирается на народ, он сможет заменить и горы, и сельву. НСО не знали ни одного крупного поражения или провала! Когда создавался Фронт Фарабундо Марти, НСО стали его становым хребтом, а Марсьяль - координатором. Но... Он поскользнулся на "арбузной корке" славы и власти - как многие, к сожалению. Он счел, что его заместитель- команданте Ана Мария - угрожает его авторитету и власти. И однажды ночью она была убита. А когда стало ясно, что следствие НСО по этому делу на верном пути - Марсьяль застрелился, потому что все нити вели именно к нему. Узнав всю эту историю из спецсообщения командования НСО, я едва поверил...


ЧЕЛЕ:
Ой, он очень плохо кончил, Марсьяль. Я об этом не из газет знаю, ведь мать Головастика - моего мужа - и жена Марсьяля семьями дружили и Ану Марию знали прекрасно...
Что, где я себе в Союзе раздобыла такого мужа? Та места надо знать! А уж и муж-то, боже ж ты мой - всего на один сантиметр меня выше, нельзя даже шпильки обуть! Одна слава только и есть, что партизан сальвадорский и меня любит.

Что, опять - где нашла? Ой, ну учиться его сюда прислали - на инженера. А потом? Суп с котом - ему дорожка на родину закрытая. Может, с матерью его будем жить в Никарагуа, может еще где. С таким мужем и сама партизаном станешь. Мы как в К. живем? Он - в общаге институтской, а я - где друзья пустят, потому как не прописывают - в общежитии не положено, а в городе нельзя. А с двумя детьми по городу мотаться положено? О! И квартиры же есть пустые - дайте, говорю, хоть самую малую! А они - это, мол, резерв - вдруг где пожар будет. Ой, да в К. каждый день пожары, а я каждый день на улице, та й дети бог знает где! Дочь - то у бабушки в Н., то у Головастика в общежитии, а сын - вечно у кого-то на руках. Сейчас у одной парочки живет в общаге - сальвадорец с филиппиночкой, так говорит уже на языке неразбери-поймешь, полиглот несчастный трех лет отроду! По испански еще туда-сюда, тут мне самой палец в рот не клади, но по-филиппински - это уже не... В общем, как муж партизан, так и все семейство туда же!

Только я его, Головастика, все равно люблю, и маму его, хоть мы с ней ни разу и не виделись, и всю остальную семью, из которой половина на фронте сейчас. И страну его тоже люблю - мне Головастик о ней столько всего рассказывал, что и не пересказать. Да вы хотя бы Мигеля Мармоля почитайте - "Гнев и боль Сальвадора"! Головастик - он и с Мармолем знаком. Вот дети вырастут - мы им расскажем... О восстании в тридцать втором году - как люди с одними мачете против пулеметов казармы штурмовали, как из дробовиков от бомбардировщиков отстреливались, как Чико Санчес в Хуайуа первый Совет в Сальвадоре создал и три дня над городом красный флаг развевался. Их потом всех расстреляли, кто в тот Совет входил...
Так что когда Вольф сказал, что на всем континенте Сальвадор всего интереснее - я ему сразу руку пожала!


ВОЛЬФ:
Мы с Челе сразу подружились - "на сальвадорской почве". А когда она узнала, что я однажды под настроение перевел с испанского ее любимую песню "Лас Нотисьяс" - "Вести", это о Чили вообще-то, но и о любой другой стране, где подлецы у власти - тут она взяла меня за горло и заставила дать страшную клятву, что я переведу на русский чилийскую кантату "Санта-Мария-де-Икике".
Однако! Ясон, видите ли, знает испанский лучше меня, но он сачок и потому за дело должен взяться я! А я, между прочим, даже и не слыхал ни разу эту кантату. И вообще стихи переводить - занятие еще то. Иногда, конечно, получается терпимо, но другой раз сколько ни бьешься - все без толку.
Но отказывать Челе я не стал. Во-первых, потому что не имею привычки складывать оружие, не вступив даже в бой, а во-вторых - Челе вообще трудно отказывать. В награду она утопила меня в волне своих волос и одарила поцелуем, от которого ничего не стоило рухнуть к ее ногам, после чего вместе с Ясоном укатила обратно в К.

0

2

ВЛАДИМИР ОЗЕРОВ

                                           
                                          ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ

                                                       

                                                               2.


ВОЛЬФ:
Первое задание от Хулии: перевести полученные из чилийских тюрем два письма и декларацию в защиту политзаключенных. Перевести и отпечатать.
Первое письмо было от Виктора Диаса Каро - сына пропавшего без вести члена ЦК компартии Чили Виктора Диаса. Парень сидел в тюрьме и ему светила смертная казнь за участие в покушении на Пиночета. Это было письмо человека, твердо уверенного в правоте своего дела и выбранного пути, презирающего своих тюремщиков и готового скорее принять от них смерть, чем помилование в обмен на покаяние. "Вчера, когда мы были на свободе, мы отдавали лучшее, что имели, в борьбе с тиранией. Сегодня мы продолжаем этот путь, пройденный уже многими, и готовы отдать жизни, потому что знаем, что сражаемся за самое справедливое".

Письмо это, написанное на двадцать первый день голодовки в тюрьме Сантьяго, заканчивалось словами: "Мы передаем всему миру нашу благодарность и наше "Мы не сдадимся!", потому что знаем, что мы не одиноки. Спасибо, друзья, братья и товарищи. С разумом и силой мы победим! У Родины есть еще сыновья! Крепко вас обнимаю".
Черт возьми, ведь этот парень обращался и ко мне! Да, я знал, конечно, что есть такие парни и такие письма, но самому оказаться в этой цепочке! Где-то на другой стороне планеты человек в камере смертников пишет письмо и кто-то в чужом мундире, но не променявший совесть на мундир, выносит это письмо на улицу Сантьяго - и вот уже я перевожу на русский, чтобы письмо это дошло до всех тех, кому адресовано...

Вторым было письмо Василия Каррильо - "всем политическим, общественным, гуманитарным организациям, национальному и мировому общественному мнению" -в защиту жизни и прав политзаключенных Чили. Парень писал о судьбе своих товарищей и при этом здорово костил какого-то мерзавца Торреса Сильву - видно, ребятам крепко доставалось от этого типа, специалиста по репрессиям и издевательствам. "Перед их лицом мы, политзаключенные, снова вступаем в борьбу, с той же решимостью, с какой проводили голодовку. Сегодня, как всегда, мы повторяем, что в какой бы ситуации мы ни находились, будем всеми силами бороться за свободу нашей Родины". В конце письма, призывая к солидарности, он писал: "Нашим бездействием и пассивностью мы открываем ворота тирании"...

Потом я узнал от Хулии, что парень этот в свое время не просто объявил голодовку - он был среди тех, кто голодал "всухую", отказываясь даже от воды. Это длилось неделю и врачи в тюремном госпитале лишь чудом сумели спасти ему жизнь.

Таким было первое задание Хулии. Все так просто и вместе с тем... Мне жаль тех, кто никогда не ощущал себя нужной частью какого-нибудь настоящего Дела. "Винтиком"? Нет. Винтики закручивает и откручивает кто-то другой, а мы сами выбрали свое Дело, свою дорогу. Как и те парни, чьи письма я переводил.

Некоторые "патриоты" вопрошают, что нам за дело до наших товарищей в других странах - в то время, как и своих проблем хватает. Верно, у всех свои проблемы - "у кого - щи пустые, у кого - жемчуг мелкий". Совершенно не понятно, почему наличие своих проблем оправдывает равнодушие к чужой беде.

Должна к тому же быть элементарная порядочность. Историю надо помнить целиком, а не "в одни ворота" - как цепь наших благодеяний человечеству, за которые все должны нас почитать. Тем, кто кричит, что мы помогали всему свету, а нам никто, следовало бы не кричать, а кое-что вспомнить. О трехстах тысячах бойцов из других стран, сражавшихся за Власть Советов на фронтах Гражданской. О революции в Германии, избавившей нас от Брестского мира и оккупации, о солдатах Франции, отказавшихся воевать против нас, о британских рабочих, заставивших Черчилля вывести из России войска Соединенного Королевства.

Мало? Можно продолжить. О полумиллионе бойцов из других стран, сражавшихся на полях Великой Отечественной. О болгарской армии, отказавшейся воевать против России. О партизанах Югославии: "Бомбите нас, сволочи! Каждая бомба, которую вы сбросите здесь - никогда уже не упадет на русских!" Этот список можно продолжать долго.
Что, "лозунги"? Элементарная порядочность - не лозунг. Помнить надо не только свои заслуги. И вообще, как сказал Эйнштейн, стремление лишь к собственному благополучию достойно свиньи.
Нет, у нас другая компания!

Вскоре из Пскова прикатила Рина - для передачи своих новых картин компартии Чили. Хулия тут же затащила ее к себе и познакомила со своим другом Ивом. Поскольку Ив оказался первым живым чилийцем, которого увидела Рина, ее прямо затрясло и она тут же начала рисовать его во всех ракурсах в качестве заготовки для новых картин. Ив улыбался и терпел. Ив вообще терпеливый товарищ, в свое время он доказал это на допросах третьей степени в чилийской тюрьме - об этом я кое-что слышал от Хулии. Там, не смотря на то, что следователи применяли к нему все известные им средства, Ив молчал. В итоге его довели до такого состояния, что он даже не помнит, как оказался в тюремном госпитале. О том, как он попал в Москву, Ив тоже помнит не слишком много - ему и здесь пришлось проваляться в больнице около года.

Естественно, такое знакомство произвело на Рину сильнейшее впечатление. В свою очередь она притащила к нам Вольда - одного из тех, кто в Москве отозвался на ее письмо в газете. Вольд, как оказалось, некоторое время работал на Кубе, заразился там любовью к испанской поэзии и временами даже отваживался делать переводы стихов. В своем НИИ он занимался тем, что называется инетрработой, благо по службе ему часто приходилось разъезжать по заграницам. Но более всего Вольд все же любил Кубу и кубинцев.


ВОЛЬД:
Они не только заразили меня любовью к их поэзии, они еще кое-чему научили меня. Многие ли у нас сегодня знают о советских парнях, что сложили головы в боях с кубинской контрой в начале шестидесятых? А вот на Кубе им поставили памятник. Там - да, а у нас - нет. Словно это не наши ребята... Я о них и стихи написал, только никто не печатает, и не знаю даже - то ли стихи у меня не очень, то ли неудобные они для кого-то.

ВОЛЬФ:
Вольд оказался серьезным парнем и совершенно незаменимым при борьбе с Команданте Деном - еще одной "золотой рыбкой" из почтового улова Рины. Рыбка, впрочем, имела нрав акулы - Ден, похоже, считал, что это он сам выловил Рину, а не она его. Возглавляя Клуб имени Че в Белоруссии, Ден справедливо полагал, что в единстве сила, и посему всячески стремился объединить всех и вся - под своей эгидой. При этом действовал он такими методами, что больше жизни дорожащие свободой личности вроде Хулии буквально становились на дыбы при одном упоминании имени Дена. Рину он сходу назначил главой филиала своего Клуба во граде Пскове и окрестностях оного. Выйдя через нее на Хулию и Вольда, он направил им послания типа "Объединение или смерть!" с приложением устава своего Клуба и анкет, подлежащих заполнению и возврату. Хулия от этого временно лишилась дара письменной речи и к моменту встречи с Вольдом все еще не могла найти для ответа Дену достойных слов. Вольд в ответ на ее страдания вежливо улыбнулся и очень быстро накатал Дену столь основательно-бюрократический ответ, что Ден после этого долго не появлялся на горизонте.

Тем временем на меня насела Рина. Она знала, что у меня есть стихи, посвященные члену ЦК КПЧ Хорхе Монтесу, вернее - тому молодому солдату, что спас ему жизнь, когда Монтес, измученный пытками, решил покончить с собой и попросил этого солдата, чтобы тот пристрелил его "при попытке к бегству".
- Нет, - ответил солдат. - Вы не имеете права. Как же другие? Через это прошли уже многие - и выстояли. И вы тоже должны!
И парень притащил откуда-то стакан молока...
Слова солдата возвратили Монтесу силы и стойкость.
- Переведи на испанский, - потребовала Рина, - и завтра мы в Комитете ему подарим!

Вторая Челе! Хорошо еще, что я писал полусвободным размером. Думаю, что только поэтому мне удалось выполнить просьбу Рины. Ив, кото¬рому я отдал результат на рецензию, вежливо сказал "нормально". Черт его знает, что он при этом думал на самом деле - Ив парень очень вежливый. Единственный его недостаток - любовь поспать, из-за чего его трудно дождаться в назначенное время. На передачу картин в Комитете солидарности он тоже опоздал и только по окончании церемонии был обнаружен под лестницей в подъезде Комитета, где он дремал в положении стоя.

Сама церемония прошла при свете юпитеров. Рина от избытка эмоций по случаю обилия чилийцев, в том числе из ЦК, периодически забывала испанский, а когда ей пообещали после победы пригласить на вернисаж в Сантьяго и подарили серьги - голубков из кости, изготовленных кем-то в чилийской тюрьме - ей понадобились все ее силы, чтобы не расплакаться от счастья. Ее легко понять - ведь она столько лет и мечтать не могла о таком дне! Меня же скорее одолевало ощущение фантастичности происходящего - ведь когда я писал стихи о Монтесе, мне и в голову не приходило, что однажды мы с ним пожмем друг другу руки...

Потом Рина укатила домой - "словно вернулась с неба на землю". Хулия занялась вступительными экзаменами в МГУ и подготовкой Бригады к выезду на месяц в Адлер - зарабатывать средства в фонд солидарности, а я, находясь в отпуске, решил догулять его остаток в К., в обществе Ясона, Челе и Головастика. Однако прежде, чем я туда отбыл...

ХУЛИЯ:
Вступительный по истории - это финиш! Надо одолеть кучу книг и запомнить кучу дат. К вечеру от всех этих Навуходоносоров и бесчисленных Людовиков голова - как бидон. И не дай бог отвлечься - мама и папа тут же кричат хором: "Ты провалишься!!!". И не дают поговорить по телефону, отшивая всех подряд. Но поскольку на сей раз оказался межгород, то мне позволили послушать, кто там. Челе!
- Хулия? Что у вас там творится, черт побери?!
- У нас? Я... Э-э-э...
- Черт знает что у вас там творится! Международный Красный Крест привез "гуанакос" и побросал их в больницах без переводчиков и одежды! Или вы там сами наведете порядок - или мне приехать и устроить вам всем раздрай - Кресту, Бригаде и тебе лично?! Что? Ой, да некогда мне тебя слушать, у меня всего две монетки! Запиши телефон... Отель "Тундра"... Там сидят Антон и Роби - они тебе все объяснят! Антон - главный! Чао!

Мама моя! Какой Антон? Какая "Тундра"? И кто такие "гуанакос", черт их побери?!...
Ох, кажется вспомнила! Знаю я, кто такие "гуанакос". Но при чем тут "Тундра", этот третьеразрядный отель у черта на рогах? Может, это "хитрый домик"? Короче, дело пахнет какими-то тайнами. а "гуанакос" и тайны - это по части Вольфа. Тем более, что завтра у меня уже экзамен, а сижу я, несчастная, всего лишь на середине девятнадцатого века!
- Алло! Вольф, ты, да? Ага, я! Слушай, тут есть одно дело по твоей части! Звонила Челе...


ВОЛЬФ:
Получив от Хулии это задание я некоторое время глубокомысленно разглядывал свой телефонный аппарат, размышляя о фантастичности событий.
Гуанако - самое любопытное животное во всей Латинской Америке. Вечно вытянутая шея: "А что это там такое происходит?". "Гуанакос" - это прозвище дали сальвадорцам - за их неистребимое любопытство. Говорят, что в добрые старые времена при военных переворотах на улицах Сан-Сальвадора стояли толпы граждан - посмотреть, что делается и подавать советы военным - с какой стороны заходить и куда стрелять.

Раненые - значит, они из Фронта Фарабундо Марти. Черт побери! Восьмой год я слежу за этими ребятами - по сводкам боевых действий в "Гранме", по статьям в журналах, по кадрам кинохроники, что привозят на кинофестивали их фронтовые кинооператоры. Сколько раз я всматривался в лица бойцов на экране - с горечью, потому что знал - ни при какой погоде мне не драться вместе с ними, и даже просто не встретиться, не поговорить. Я ничего не мог для них сделать...

Но черт возьми - они здесь и именно на них я и должен выйти! Раненые и Международный Красный Крест... Да ведь это же те самые ребята, которых Крест вывез из страны на Кубу в обмен на освобождение Фронтом Инес Дуарте - дочери президента Сальвадора! Кстати, эта сеньорита, насидевшись вместе с бойцами Фронта под бомбами правительственных ВВС и посмотрев, как живут те, за кого сражается Фронт, резко полевела.

Так... Если это те самые парни, которых обменяли, то это уже не тайная операция - ведь при обмене их всех "пересчитали". К тому же все они были тяжелораненные, изувеченные, и вряд ли многие из них вернутся на фронт. Их прибытие на Кубу тоже снимали и демонстрировали открыто...
Но ведь вывозили на Кубу, а там прекрасные врачи. И если они здесь... Похоже, что госпитали Кубы переполнены - Никарагуа, Сальвадор, Гватемала, Ангола, Мозамбик - сколько раненых...

Короче, эти ребята, которых я даже во сне видел - здесь. Но если все, что сообщила Челе - правда, то все это чистое свинство!
Отель "Тундра"... Ну и ну... Или Хулия права и отель "хитрый", или... Или все гораздо проще: согласно детективным романам, вражеские агенты живут в "Национале", но уж никак не в "Тундре", и посему ребят отправили именно в "Тундру" - от греха подальше.
В общем, надо звонить этому самому Антону.

Трубку снял некто, говорящий по-испански так, как по моим представлениям должен был бы говорить китаец, старательно учивший этот язык, но так и не избавившийся от китайского прононса. Единственное, что я понял из его монолога - Антона нет, но он вернется часа через два. Отсюда я сделал вывод, что говорил с Роби.

Через два часа действительно вернулся Антон и мы условились о встрече в отеле завтра в четыре часа. Об этом я сообщил Хулии и сказал, что, во-первых, очень надеюсь на ее блестящий испанский, а во-вторых будет лучше, если она, как комиссар Бригады, сразу сама войдет в курс дела. Хулия согласилась с этими резонами и сказала, чтобы я на всякий случай прихватил Вольда - мало ли что может понадобиться. При этом предполагалось, что если отель и впрямь "хитрый", то Хулия пойдет туда одна, а мы с Вольдом посидим на улице в ожидании результатов переговоров.

За четверть часа до назначенного срока мы с Вольдом заняли позицию за столиком летнего кафе при входе в "Тундру". Когда на часах было четыре, мы переглянулись в недоумении: Хулия, прославленная своей точностью даже "на международной арене", не появилась! Через пять минут я решил позвонить в номер Антону - что мы уже здесь - и заодно посмотреть, какова степень "хитрости" отеля.
Фойе оказалось забито сидящими на узлах представителями республик Средней Азии, Закавказья и Сибири. На выходе у местного телефона сидел какой-то дед и не похоже было, что под пиджаком у него "пушка". Сняв трубку с его телефона, я позвонил Антону. Вместо него, однако, снова подошел Роби и сказал, что сейчас спустится.

Пока он спускался, я провел краткий допрос стража отеля и убедился, что "Тундра" не хитрее, чем гостиница в Конотопе.
Роби оказался маленьким, кучерявым и очень застенчивым парнем с прекрасно залеченным осколочным ранением в глаз. При этом, вопреки информации Челе, раздетым он отнюдь не выглядел. Роби сообщил, что Антон пребывает в бегах, но вот-вот вернется, а в номере нас ждет Гордито - парень, который отвечает за них за всех. В ответ я сообщил, что нам, в свою очередь, приходится ждать Хулию.

Мы снова заняли позиции в кафе - теперь уже втроем. Вскоре к нам присоединился Гордито, которому надоело сидеть в номере одному. Он оказался студентом одного из московских вузов, на которого, благо он был членом партии, возложили ответственность за раненных гостей. Внешне Гордито более всего напоминал хомяка-брюнета.

В ожидании Хулии мы запаслись бутербродами и "фантой" и пустились в разговоры о Кубе и о положении на фронте в Сальвадоре. Время проходило интересно, но не слишком продуктивно, поскольку Хулия и Антон не появлялись. К тому же, несмотря на июль, было зверски холодно и где-то к пяти мы, не встретив сопротивления со стороны охраны "Тундры", забрались в номер на втором этаже.

Там Гордито сообщил, что информация Челе в основном соответствует действительности, особенно в том, что касается переводчиков. Ребята лежали отнюдь не в закрытых спецбольницах, а в обычных городских, а что это такое - объяснять не надо. Одежда же кое-какая имелась, но не у всех - поскольку некоторых хватали и грузили в самолет с такой скоростью, что одежда их осталась на Кубе. В заключение Гордито сказал, что мы для него - просто манна небесная, поскольку все распиханы по разным больницам и он с ними уже начисто зашился.

Тут в номер ввалился некто мордатый, отрекомендовавшийся Егором из Красного Креста, и заявил, что Антона и Роби внизу ждет машина, поскольку через три часа они должны вылететь на Кубу. Узнав, что пропал Антон, Егор хотел разразиться обвинительной речью, но не успел - в этот миг в номер влетел искомый Антон - пулевое ранение в запястье - кучерявый, долговязый, с "зенитом" на шее и каким-то мешком на плече. Узнав, кто мы такие, Антон заявил, что было бы просто замечательно, если б мы через Гордито переправили на фронт мешок фотохимикатов. В ответ на вопрос, не смущает ли его советская маркировка, Антон щелкнул по своему "зениту" и сказал: "Я же не гранаты у вас прошу!"

После этого Гордито обещал позвонить мне в ближайшие дни для выработки плана совместных действий, а затем вся компания погрузилась в авто и была такова.

Н-да, интересное кино... А Хулия так и не явилась! Назавтра выяснилось, что она угодила в переплет на экзаменах, застряла там и прибежала к отелю через пять минут после того, как мы ушли в номер. Не обнаружив нас в условленном месте, она решила, что мы просто ушли, не дождавшись ее, и тоже отчалила. Что помешало ей позвонить в номер, осталось неясным.

Прошло несколько дней, а Гордито не объявлялся. Поскольку надвигался срок отправки Бригады в Адлер, а меня - в К., я связался с Хулией, чтобы посоветоваться, что делать и где искать этого типа.
- А ты позвони на Сальвадорское Радио, Марцелле, - сказала Хулия-которая-знает-всех. - Телефон не знаю, сам найдешь!
       - Сальвадор - это в Африке? - спросили меня в справочной Комитета по радиовещанию. - Ах, в Центральной Америке... - и дали телефон, оказавшийся Радио США и Канады.  Язык, однако, доведет не только до Киева и в итоге Марцеллу все же удалось отыскать.
По манере говорить эта сеньора сильно напоминала Гапусю из "Свадьбы в Малиновке". Думаю, на фронте она вполне заменила бы пулеметный взвод. Впрочем, она ведь была диктором, так что...

Марцелла сказала, что наша помощь действительно нужна, но где искать Гордито - ей неведомо.
- Впрочем, тут сейчас проездом Роландо. Гордито непременно к нему заявится. Позвони Роландо.

Роландо оказался на месте. Пришлось рассказать ему всю эту историю от Адама - Головастика и Челе - до Гордито, причем все это по-испански, так что я даже взмок. Роландо сказал, что Гордито придет к нему сегодня вечером и он ему обо мне напомнит, а потом вдруг вцепился в меня мертвой хваткой - откуда я знаю Головастика и где и когда видел его в последний раз. Пришлось снова вернуться "к Адаму" и сказать, что видел я только Челе, и сейчас вся эта компания в К. Роландо, как мне показалось, остался не слишком доволен моим ответом.

Тут мне стало слегка не по себе. Черт его знает, кто этот Роландо, что он тут делает и куда я ему звонил! Стало казаться, что сейчас позвонят в дверь и начнут выяснять, кто я такой и не слишком ли много знаю. Однако не позвонили. Но и Гордито - чтоб он горел синим пламенем - тоже не объявился, ни в этот день, ни на следующий.
- Черт с ним! - сказала Хулия. - Ребят найдем сами! Едем туда, где лежали наши бравые ники!

И, прихватив Ива, мы отправились в названный ею Институт. Там мы принялись разглядывать всех встречных и поперечных, поскольку Хулия полагала, что "гуанакос" сидят тут в глубокой тайне и потому надо не спрашивать, а искать самим.

Не обнаружив достойных кандидатур во дворе, мы двинулись внутрь. На главной лестнице нам повстречался некто в джинсах, майке, лихой панаме, темных очках, стриженый ежиком и с кошачьими усами. Хулия осмотрела его критически и отнесла к представителям северных народов. Далее в пустом коридоре возле душа был обнаружен грустный брюнет в тренировочных брюках, с полотенцем в руках. Хулия с Ивом причислили его к азербайджанцам и двинулись дальше. Меня, однако, не прельщала перспектива странствий по коридорам Института - не станешь же лезть во все палаты и всех подряд разглядывать - могут неправильно понять. И я решил допросить этого самого азербайджанца.

Он тут же "раскололся" и оказался как раз тем, кого мы искали, а отнюдь не жителем Закавказья. И таких, как он, тут оказалось еще пятеро. Мы договорились собраться во дворе и Хорхе - так звали этого парня - отправился собирать своих.

Ив, Хулия и я устроились во дворе по одну сторону длинного стола и стали ждать. Минут через пять появилась процессия, состоящая почему-то не из шести, а из семи человек. Впереди, насупившись, двигался на костылях худой мальчишка в светлых брюках, с загипсованной ногой и с шевелюрой, как у Анжелы Девис. За ним, тоже на костылях, следовал человек лет сорока, в кепке немыслимого фасона. Следом - трое парней лет двадцати, и среди них Хорхе, прятавшие за спину изувеченные правые руки. Замыкали шествие два здоровяка. Один, в желтой рубашке, не имел видимых повреждений, зато второй, в больничном халате, имел на ноге аппарат Илизарова и опирался на костыли.
Мы поднялись им навстречу.
"Анжела Девис", приблизившись, протянул руку:
- Даниэль...
         
Человек в кепке оказался Сэнди, здоровяк в желтой рубашке - Морис, "адъютанты" Хорхе - Андрес и Хавьер, причем Хавьер был тот самый "житель севера", которого мы встретили на лестнице. "Илизаровец" же почему-то не представился.

Первые шестеро уселись за стол напротив нас, словно на официальных переговорах, а седьмой остался стоять. Оказалось, что это наш "афганец", взявший добровольное шефство над парнями. Впоследствии, кстати, мы не раз замечали, что "афганцы" и "гуанакос" даже и без знания языка в два счета находили общий язык - ведь и те, и другие были солдатами, прошедшими фронт.

Некоторое время "высокие стороны" рассматривали друг друга. Потом это стало затягиваться. Хулия, которой, как комиссару, следовало бы начать разговор, почему-то как в рот воды набрала, а Ив, похоже, вообще решил задремать. В конце концов мне это надоело.
- Хулия, ты что - язык проглотила?
- Нет, но я никак не соображу, с чего начать. Давай ты!
Тут оказалось, что и меня отчасти заклинило. Во всяком случае первые слова, которые из меня вылетели, прямого отношения к делу вроде бы не имели:
- А кто из вас, ребята, воевал в бригаде БРАС?

Даниэль, сидевший в середине на манер председателя, удивленно поднял голову и сказал, что все они - бойцы этой бригады. После этого я стал смотреть на всю компанию, как на старых знакомых. Надо же - они из БРАС - Бригады "Рафаэль Арсе Саблах"! Одна из самых боевых частей Фронта Фарабундо Марти!

Бригада, которую за семь лет все карательные экспедиции так и не смогли выкурить из знаменитого департамента Морасан! Черт побери, быть может, я даже видел этих парней в фильмах, снятых операторами Фронта в Морасане! Фантастика!
Я вцепился в Даниэля и стал расспрашивать, нет ли "общих знакомых". Оказалось - есть!
- Ну а кем был сам Рафаэль Арсе Саблах?
- Первым командиром нашей бригады.  И одним из первых, кто понял, что надо браться за оружие. Он погиб в бою в начале восьмидесятых...

Тут Хулия наконец собралась с мыслями и перешла к делу. Ребята рассказали, что сидят в Институте второй месяц и если Сэнди и Морису все уже сделали и на днях они улетают на Кубу, то за остальных четверых еще не очень-то и брались - очередь тут будь здоров, особенно за протезами. Нет, они тут не секретно, всем известно, кто они и откуда, ведь их привез Красный Крест. Переводчики? Раз в неделю. Деньги? Крест дает по полсотни в месяц, но, не зная языка, не очень-то потратишь. Одежда? Ну вот то, что на них. В случае чего можно на ночь постирать, а утром погладить. Книги? Да, в библиотеке Института есть кое-что на испанском. Посетители? Была одна их команданте, приезжавшая на Всемирный конгресс женщин. Из русских? Есть такой Борис и с ним - куча школьников. О бойцах они узнали случайно от каких-то колумбийцев и и приходили несколько раз - приносили книги и газеты на испанском, но потом дети уехали в летний лагерь. Что? Да нет, ничего, жить можно - есть-спать дают и не стреляют... Да, конечно, им было интересно приехать в Москву, даже очень и очень. Только они тут кроме забора ничего не видели...

Выслушав все это, Хулия разразилась бранью на двух языках и заявила, что дело это так не оставит. У нее, правда, всего два дня до отъезда в Адлер, но она все же постарается вытащить их хотя бы на Красную площадь. А вот это - Вольф, и хотя он завтра улетает в К., но через неделю вернется и займется этим делом вплотную. Она, Хулия, к тому же подыщет людей в помощь Вольфу.
Даниэль отозвался, что все это прекрасно, только на днях - с начала августа - Институт закроют на ремонт и тех, кто останется, переведут на месяц неизвестно куда.
- У Вольфа есть телефон, - сказала Хулия. - Позвони ему, когда он вернется, и он вас разыщет.
Хулия пообещала мне, что по возвращении из К. меня будет ждать пакет с инструкциями "кто, где, когда", после чего я отбыл из города.

На аэродроме в К. меня встретили Ясон и Головастик. Головастик оказался типичным сальвадорским индейцем, успешно освоившим русский язык. Единственное, что вредило его произношению - испанская манера превращать головное "в" в "б", в результате чего получалось не варенье, а "баренье". Это, впрочем, ничуть не умаляло прочих достоинств Головастика, который, по словам его жены, был личностью, выдающейся во всех отношениях.

В доме Ясона нас ждала Челе и я рассказал ей и Головастику о допросе, который мне учинил Роландо.
- Роландо?! - хором завопили они. - Да где ты его видел?! Да он - муж сестры Головастика! Да мы его пять лет не видели, четыре года не слышали!
И они тут же принялись звонить в Москву и битых полчаса вытрясали душу из Роландо. Тот, по их словам, смеялся и извинялся, узнав, что я подумал об учиненном мне допросе. На это я высказался в том смысле, что всякое бывает, зато как здорово получилось в итоге!

Дом Ясона, поскольку бабушка его была в больнице, мама на юге, а папа в вечных командировках, был чем-то вроде гостиного двора, где хозяевами чаще были гости, чем хозяева дома. Впрочем, это спасало Ясона, домоводческие способности которого не простирались далее яичницы. Поэтому на кухне заправляла Челе и сменяющие друг друга поклонницы Ясона. Время протекало в беседах на вольные темы, в частности о поэзии, если разговор шел с Ясоном.

Головастик в свою очередь посвящал меня в хитросплетения политической жизни Сальвадора. До сих пор не понимаю, как он сам разбирается во всех этих тройных морских узлах прошлого и настоящего. Челе же тайком от Головастика рассказывала о нем и его боевом семействе.
В отношении раненых Челе существенно дополнила картину, нарисованную Даниэлем.

ЧЕЛЕ:
Чтоб он сказился, тот Красный Крест! И когда ж у нас только свинство-то кончится! Это ж надо, а - привезти ребят покалеченных та й побросать в больницах! Да они ж там у себя за Советску власть воевали! Да как же ж они Москву ту мечтали повидать! Мы же для тех ребят как знамя были! И нате вам - привезли! Да что ж они о нас думают-то те¬перь? Что дома расскажут, а? И ведь никому же у нас не нагорит за то свинство!
Та й студенты ихние с Лумумбы не краше, как ребят привезли - побежали смотреть. Глядят - не сват, не брат, не ихнему забору троюродный плетень. А раз не родня - то и ходить не стали. А там же в Старой больнице саперов слепых двое, да один еще и безрукий, и мальчишка совсем, и языка оба не знают!
Из всех тех студентов только один человек и нашелся, Исидоро его звать. Его все за пьянчужку держали и знать его никто не хотел, а как тех двух слепых - так только он один и не бросил - и с ложки кормил, и в магазин бегал, и помыть, если надо... Это ж от него мы узнали все, когда он сюда уже приехал. Ой, ну что ж это за люди такие, а?!


ВОЛЬФ:
Не забыла Челе и про кантату "Санта-Мария-де-Икике". Текст она написала сама - восемьдесят пять четырехстрочников на испанском по памяти! Когда я все это прочел и послушал, мне стало не по себе. И Это я должен перевести?... Да за кого они меня принимают? Ведь это прекраснейшая вещь  и...  я  просто не знаю,  каким профессионалом надо быть, чтобы осилить такую работу! Но Челе заявила, что попытка - не пытка.

Когда я уезжал, они навьючили на меня мешок с одеждой, собранной для раненых. Мешок был прозрачный.
- Да вы что, ребята, хотите, чтобы меня загребли в кутузку? Я же с ним выгляжу, как вор-домушник, едущий с "гастролей"!
Перепаковали в непрозрачное.
По возвращении в Москву никаких пакетов от Хулии я, к немалому моему удивлению, не обнаружил. Зато не успел я войти, как позвонил пропавший без вести Гордито.
- Привет! Извини, что я пропал! Встречаемся завтра, но я еще предварительно позвоню! Пока!
Однако назавтра он не объявился. Зато позвонил Даниэль.
- Вольф, это Даниэль! Нас четверых уже перевели в другую больницу. Что? Откуда я знаю, в какую и где! Погоди, я поймаю какого-нибудь русского!

Пойманная им старушка объяснила, что речь идет о Новой больнице, и рассказала, как туда попасть. Оказалось, что это недалеко от моего завода.
Пообещав Даниэлю наведаться к ним завтра, я задумался. В углу красовался мешок с одеждой и никак не шла из головы история и слепых саперах в Старой больнице. Черт его знает, когда объявится этот Гордито... Может, через месяц. И людей, обещанных Хулией, тоже нет. Есть, правда, Глория и Вольд. Но Глория язык еще не выучила, а Вольд, по его словам, уже почти забыл. К тому же они работают. А у меня имеется еще две недели отпуска... Остается, таким образом, либо ждать - неизвестно чего и сколько, либо действовать самому. Ну а поскольку ждать и догонять - хуже нету, то решение получается почти автоматически.
Какой информацией мы располагаем? Новая и Старая больницы. Марцелла упоминала еще две - Большую и Лесную. Что ж, для того, чтобы начать действовать - достаточно.

Наутро я отправился в Новую больницу. Мешок, впрочем, я оставил дома, решив для начала узнать, кому что нужно, и заодно снять мерки, а не таскаться с мешком по городу на манер Санта-Клауса. Поскольку до Нового года было еще далеко, меня могли неправильно понять.

В Новой больнице я нашел Даниэля, Хорхе, Хавьера и Андреса. Все четверо щеголяли в одинаковых роскошных тренировочных костюмах - подарке Красного Креста по случаю новоселья и прохладной погоды на улице. Костюмы эти придавали ребятам вид спортивной команды, угодившей в аварию на дороге.

Даниэль поведал, что больница чистая, что кормят хорошо, что деньги есть, что переводчик был, что ему, Даниэлю, сделали рентген ноги, что Андресу обещали операцию, и что где-то в подвале работает некто Санта, которая знает португальский и обещала выучить испанский через пару недель, так что жить тут вполне можно. Еще он сказал, что Хулия никуда их не возила - видимо, не успела.
Оставив им пачку "Гранмы" и записав, кому что нужно из одежды, я попрощался с ними, сказав, что должен еще найти всех остальных, но вернусь в скором времени. При этом Андрес спросил:
- Cuando va venir? - Когда ты придешь?

Надо сказать, что в последствии он до победного конца - до самого отъезда - изводил этим вопросом всех визитеров. Дело в том, что Андрес, как оказалось, много лет был радистом и посему на вопрос "когда?" не признавал никаких ответов, кроме точных. И если, скажем, я не мог явиться в условленное время - полчаса спустя звонил Андрес и  требовал меня к ответу. Сам он был точен до минуты - как и подобает радисту - и изводил всех окружающих вопросом "который час?" до тех пор,  пока я не подарил ему мои старые часы.

Но это было уже потом. А в тот день я двинулся дальше - искать слепых саперов в Старой больнице.
Черт возьми! Оказалось, что там полтора десятка корпусов, а я знал только имена саперов - Фиделио и Мартин. Старушка в справочном бюро, на миг оторвавшись от неумолкающего телефона, показала мне стопку конторских книг:
- Где ж я тебе, милый, буду их искать?
Пришлось самому пуститься в плавание по бесконечным столбцам имен, часть из которых была заключена в мрачные черные рамки. Меж тем старушка в промежутках между ответами на звонки ворчала себе под нос:
- Фиделио, Фиделио... Чтой-то имя знакомое, вроде был такой...

В тот момент, когда я наконец "доплыл" до Мартина, она вспомнила, где искать Фиделио. Оказалось, что они в одном корпусе, только на разных этажах. Поблагодарив ее, я двинулся в указанном направлении, имея в качестве проводника дюжего санитара со смирительной рубашкой в руках, шедшего умиротворять кого-то в том же корпусе.

Мартина на месте не оказалось. В палате был только его сосед, внесший некоторые новые детали в рассказ Челе:
- Да, отделало парня - ни рук, ни глаз, а ему всего-то семнадцать лет. И лежит он тут, мается - то, глядишь, смеется, а то и не ест, и того гляди из окна выбросится - этаж-то шестой. И с едой тоже... Сестра-то на весь этаж одна, а нас чуть не сотня, да кто слепой, кто безрукий, кто еще что. Когда покормят Мартина, когда нет. Это какой сосед попадется. У меня-то он поест, да меня завтра выписывают, останется тут вон с той койки - он покормит, как же, дождешься от него. А тут еще и воды горячей сто лет нету - ну и моют парня в две недели раз. Сегодня, правда, как раз помыли, так что он веселый. Попросил к Фиделио в гости отвести - там и ищи его...

Мартин и Фиделио в больничных пижамах сидели на кровати и что-то оживленно обсуждали, болтая ногами.
- Буэнос диас, компаньерос!...
Они замолчали и повернулись на звук - приподняв головы, как все слепые...
- Quien es? - Кто это?...

Фиделио оказался полноватым мужчиной немногим старше тридцати, с франтоватой наружностью. Усы его были весьма "завлекательные", глаза прятались за изящными черными очками, а фасонисто подстриженная шевелюра... Как мне впоследствии объяснили, сей черно-рыжий феномен был результатом того, что Фиделио - жгучего брюнета - при вывозе из страны перекрасили в рыжего - в ряду других мер маскировки, дабы его не могли опознать и познакомить семью с эскадроном смерти.

А Мартин... Хотя, казалось бы, мне довелось видеть достаточно цветных документальных фильмов о Хиросиме, Вьетнаме и осаде Бейрута, но все же первые несколько минут я глядел в основном на шлепанцы этого парня. Но потом я все же заставил себя смотреть в это лицо, изрубленное осколками, часть которых до сих пор синела под кожей, и в эти две гноящиеся щели - бывшие глаза Мартина. И на его руки, от которых на ладонь ниже локтя ничего не осталось...
- Que tal, Martin? - Как дела?
- Bien! - Хорошо! - и его губы трогает улыбка...

Рассказав им, кто я и зачем пришел, в ответ я услышал от Фиделио часовую лекцию о положении в Сальвадоре. Был он, как выяснилось, из НСО, и я смог убедиться, что Менендес был прав, отмечая высокий уровень политработы в данной организации. Мартин же оказался бойцом из все той же БРАС и к тому же приятелем четверки из Новой больницы.

О больничном их житье ничего нового я не узнал - с учетом слышанного ранее, разве что о том, что переводчица, которая приходит раз в неделю, иногда выводит их погулять в скверике - если нет дождя. Жаль, что она приходит редко, потому что Фиделио мается еще и с зубами, но дантист и переводчица никак не могут состыковаться и поэтому Фиделио того гляди поставят коронку на больной зуб. Нет, сегодня дантиста нет, но было б здорово, если б Вольф пришел послезавтра. И еще. У Фиделио есть друг, Феликс, он тоже в Москве, в больнице, только Фиделио не знает, где. Может, Вольф сумеет его найти?...
Пообещав найти пропавшего Феликса и притащить необходимую одежду, я с большим сожалением распрощался с саперами и, проглотив по пути пару сосисок, направился в Лесную больницу на поиски некого Ричи, который, по словам Марцеллы, лечился там от туберкулеза.

В Лесной больнице я напоролся на врача-грузина, который почему-то вообразил, что я - либо из сальвадорской разведки, либо из эскадрона смерти и прибыл с намерением не то убить Ричи, не то упечь его обратно в тюрьму. И он повел меня на допрос к главврачу, где я дал самые чистосердечные показания. Выслушав меня и проведя визуальный осмотр, главврач пришел к выводу, что на вражеского агента я не похож. Затем он сообщил, что да, был у них Ричи, но его временно перевели в другую больницу. Бдительный доктор тут же согласился доставить меня туда на своем "запорожце". По дороге он задал мне кучу вопросов, из которых стало ясно, что он все же продолжает считать меня тайным агентом, но теперь уже из КГБ. Черт его знает, почему ему так нравилось считать меня тайным агентом.

Ричи оказался крепким парнем лет тридцати с несколько обманчивой внешностью. Будь он в военном мундире и при фуражке - перед вами оказался бы типичнейший латиноамериканский "горилла" - путчист, при виде которого лучшее решение - бежать куда подальше или стрелять первым. А между тем Ричи оказался душевнейшим человеком и к тому же коммунистом и комиссаром, что говорится, от бога. Это его качество открылось при первой же встрече, когда он прочел мне полуторачасовую лекцию о Сальвадоре, причем такую, что я пожалел, что он кончил так быстро.

На жизнь Ричи не слишком жаловался, хотя и признался, что привезли его полураздетым, а Егор из Красного Креста, с тех пор, как Ричи перевели в эту больницу, куда-то пропал с причитающимися Ричи деньгами. Переводчик тоже пропал, но это мало смущало Ричи, ибо он, как истый "гуанако", в первый же день завел тетрадь, куда записывал разные русские слова, и мог уже кое-как прожить и без переводчика. Куда больше его огорчало отсутствие гитары. Если ему попадалась на глаза чужая, он вцеплялся в нее, как тигр, и мог распевать часами - и это несмотря на то, что после всех фронтовых злоключений у Ричи осталось всего одно легкое, да и то больное!

Да, с первого взгляда было видно, что Ричи - уникальная личность, но... Но в тот день мне надо было двигаться дальше - в Большую больницу.
Добрался я туда уже в сумерках. При взгляде на обширную территорию и многочисленные корпуса мне показалось, что самое лучшее - отправиться домой и лечь спать, ибо искать кого-то на ночь глядя в этом "городе" - пустой номер.

Так я и поступил и, как выяснилось наутро, совершенно правильно, потому что на мой звонок в справочной этой больницы ответили, что да, были у них трое, но все выписались неделю назад.

Тогда я позвонил Марцелле - не знает ли она еще кого-нибудь и где они. Заодно я спросил и о Феликсе, друге Фиделио. Марцелла сказала, что Феликс, насколько ей известно, давно на Кубе, но вот есть еще одно место - Клиника, и в ней - Арнольдо.

Клиника оказалась закрыта на ремонт. Однако куривший во дворе гражданин в белом халате сказал, что да, был тут один испаноговорящий друг, его на время ремонта перевели в соседнюю больницу, это недалеко - направо, потом налево, и еще раз направо и два раза налево. Проследовав указанным маршрутом,  я достиг означенной больницы  и приступил к розыску.
- Да, - сказала медсестра, - есть один товарищ. Идемте!

Мы вошли в маленький двухместный бокс.
- К вам пришли, компаньеро!

Посреди комнаты стоял, подбоченясь, человек моих лет и мушкетерской наружности, и с любопытством меня разглядывал. Губы его были слегка приоткрыты и можно было заметить, что место большей части зубов занимает какая-то ватка на проволочке. Похоже было, что товарищ не мог быть слишком разговорчивым.
- Если вы не можете говорить, это не имеет значения, - начал я. - Можете просто кивать...
- Ну почему же - очень даже могу! - ответил человек на удивительно правильном испанском. Видимо, последствия ранения вынуждали его тщательно выговаривать слова, чтобы быть понятным.
- Вы - Арнольдо?
- Арнольдо давно на Кубе. А меня зовут Феликс.
- Черт возьми, а Марцелла считает, что все как раз наоборот! Ну, раз вы Феликс - то вам привет от Фиделио!
- От Фиделио?! Где этот тип спрятался? Я не видел его со дня приезда!
- Он в получасе отсюда...
- Ага! Надеюсь, мы туда отправимся?
- Безусловно - если врач разрешит.
- Куда он денется - я тут гуляю, где хочу!
- Прекрасно, но для начала я хотел бы поговорить...
- И я тоже! Второй месяц не попадается никто, кто знал бы испанский!

Вот так мы и встретились с Зайчиком.

0

3

ЗАЙЧИК:
Бригада - это что такое? Интербригада? Очень интересно! А подробнее можно - кто, что и как? Так... Так... Ага... Интересно... Чилийские партизаны? Прекрасно... Так, раненные сандинисты... Так... Так...
Ну наконец-то я вижу здесь хоть какое-то организованное начало! Все, что я наблюдал здесь до этого - сплошное отсутствие организации! Черт знает, как вы тут живете - я бы так не смог!

Нет, я не коммунист. И не команданте. Но, будучи убежденным марксистом-ленинцем, смотреть на такую неорганизованность спокойно я не могу! Будь такое у нас во Фронте - нас раздолбали бы в двадцать четыре часа!

Переводчик? Какой, к дьяволу, переводчик - с тех пор, как месяц назад меня перевели сюда из той Клиники, все куда-то провалились - и Егор, и переводчик, и деньги. Егору я звонил - раз десять, только его никогда не бывает, разъезжает где-то на своем лимузине, а кроме него никто не понимает по-испански.

Наши студенты?  Не напоминай мне об этих типах - первого же,  кто появится, я спущу с лестницы, с этого самого шестого этажа! О да - они приходили. Один раз - в самом начале.  Обещали золотые горы и  особняк впридачу. Только почему-то я их больше не видел.

Гордито? Как же, как же! Пусть только появится - я ему все скажу, что думаю! У меня как раз на этот случай есть ремень с хорошей пряжкой! Что? Позвать тебя, когда я начну драть Гордито? Ну разумеется! Они там, видите ли, полагают, что я уже на Кубе!
Нет, это просто черт знает что! Когда меня перевели сюда из Клиники - не удосужились передать мою историю болезни! Представляешь? Док тут у нас, как я понял, хороший, только я никак не пойму, о чем он меня спрашивает. Кстати, он сейчас здесь, пошли к нему, заодно отпросимся к Фиделио!

Док, привет! Вот этот камарада нам поможет!
Что, док решил, что ты из Красного Креста? Хо-хо-хо! С вами не соскучишься!

Общий опрос? Поехали!
Персональные данные? Э-э-э... Дай бог памяти! (Поди их упомни, если живешь по чужим документам, да и те меняешь, а у меня после пыток еще и с памятью плохо!). Ладно, пишите...

Да, пулевое ранение в голову, в нижнюю часть лица. С повреждением челюстей. Зубов, как сами видите - увы! Плюс потеря слуха вот в этом ухе и шум в другом. И вот этот глаз на закрывается - у века нерв перебит. Как сплю? Приспособился.
Что? Первую помощь получал в полицейском госпитале. Потом в городском.
Чем болел в детстве? Да как все. Пишите...

Питание? Да, хватает, спасибо. Что, диета? Вы мне здорово удружили бы, Док - мне и моему гастриту!
А что вы будете со мной делать? Так, понятно...
Да, у меня одна просьба! Тут неподалеку в больнице мой друг Фиделио, так нельзя ли мне...
Кто бродяга - я? Почему? Где вы меня видели? Ах, у монастыря в трех километрах отсюда... Но вы же не станете отрицать, что эта достопримечательность стоит осмотра? Что я там рисовал? Карту местности. По привычке. А откуда вы меня видели? Ах, из троллейбуса... Да, я понимаю - вы за меня отвечаете и если меня где-нибудь придавят, вам это будет неприятно... Что? Где я могу гулять? Что еще за "Дорога жизни"? Ах, эта аллея внизу... Почему она так называется? Хо-хо-хо! "Потому что ведет от роддома к моргу"! Док, да вы юморист!

Так мы пойдем к Фиделио? Вот этот камарада будет следить, чтобы меня не придавили по дороге. Да, разумеется, мы вернемся вовремя, до того, как запрут входную дверь. Спасибо, Док!
Погоди, я только оденусь!
Нет, другой одежды у меня нету. Что? Ну, можно на ночь постирать, а спать в больничной пижаме. Не холодно ли гулять с короткими рукава¬ми? Когда как. Вообще-то я привычный, но иногда, честно говоря, не очень... Да, я был бы признателен за пару ковбоек и какую-нибудь куртку. А то как холодно - приходится надевать поверх больничную пижаму, а это привлекает к моей скромной персоне излишнее внимание на улице. Нет, я не люблю излишнее внимание - я работал в городском подполье, а там излишнее внимание означает, что сейчас тебя будут брать или пристрелят.
Я уже готов, потопали. Стоп! Где моя кепка?

Да, сегодня прекрасный день. Большая редкость. Что, летом у вас обычно теплее? Значит, нам не повезло. Впрочем, сегодня жаловаться грех.
Что, пешком или на транспорте? А далеко тут? Ну, это сущая ерун¬да! Мне вообще нравится гулять пешком. Что? Зачем рисую карту на прогулках? Чтобы легче было вернуться. И для развлечения.
Смотри, вот в этом кафе я обедаю, когда гуляю. Там есть бульон с фрикадельками и котлетки с рисом. Все это можно размять - и тогда жевать уже не надо. Мне, как ты видишь, жевать нечем.

Да, много у вас тут народу на улице. А в городе? Сколько?! С ума сойти - вдвое больше, чем во всем Сальвадоре! Ну и ну! Вообще-то мне не нравятся большие города - сам я из маленького поселка на монтанье. Вот где здорово! А воздух какой! Нет, у нас там лучше!

Слушай, а у вашей армии есть казармы? Что? Как? Да нет, я не собираюсь наносить их на карту! Просто очень странно. У нас казармы обычно в центре города или рядом и войска весь день на ногах - весь день с утра до ночи носятся по улицам на своих бронетранспортерах и торчат на всех углах со своими винтовками. Плюс национальная гвардия и три рода полиции - и все при оружии ходят взад-вперед. На Кубе, конечно, не так, но и там можно встретить народ в форме и при оружии. А у вас тут я который день хожу - и ни одного автоматчика. Как-то непривычно...

Что? Сколько лет я во Фронте? Двенадцать. Как и Фиделио - в НСО. Я - из Фронта Фарабундо Марти и надеюсь, что все мы вскоре будем одно целое - и компартия, и НСО, и Революционная армия народа, и Национальное сопротивление, и Революционная партия центральноамериканских рабочих.

Кем я был до того? Студентом, обычным студентом. Ну, девицы, конечно, и выпивал, и даже дрянь всякую пробовал - вроде марихуаны. Только все это давно было и словно даже не со мною...

Как попал в НСО? Сагитировал меня один парень, тоже студент. Хороший был парень, просто замечательный. Жаль, что погиб вскоре...

Что я делал в подполье? Хо-хо-хо! Для чего тебе это? Знаешь, чем вообще занимаются партизаны? Ну вот - знаешь, а спрашиваешь!

Как я в плен попал? Выдал кто-то. Поймаю - убью! И, как назло, мой кольт-45 в тот день остался дома. Ну, они как подперли меня на перекрестке под ребра четырьмя автоматами - так, что и не дернешься - пришлось сдаваться. Что? Пуля? Это после было...

Как я выбрался из тюрьмы? Очень просто. Вечером они заперли меня в камере, а утром меня там почему-то не оказалось.
Давай сменим тему. Ты почему не женат? Так... Так... Да... Не слишком-то тебе везло... Мне вот тоже... Моя первая жена погибла в бою, только дочку мне оставить успела. Она у друзей живет сейчас, дочка, там, на родине. Видишь - фотографию ее мне прислали. Моя Марта! Это было военное имя ее матери...
И вторая жена моя тоже в бою погибла... Не везет...
Я тут все хожу по улицам, смотрю - красивые у вас женщины. Только мне шашни разводить не нравится. Другое дело, если бы такая нашлась, чтобы со мной уехать согласилась... Что? Откуда мне знать, где я буду потом! Там, где скажет мой команданте. Мы солдаты, а не свободные художники.
Нет, мороженого я не хочу. Лучше купим для Фиделио и Мартина. Или пиво. Что?! Ну и город - пиво надо искать!
Что - уже пришли? Надо же, и в самом деле вовсе не далеко, а от Клиники так и вовсе рядом будет, особенно если полпути на метро, а потом на троллейбусе. Но можно и своим ходом.

Хо-хо-хо! Фиделио, старина, здорово! Мартин, как дела? Черт возьми, мы два месяца сидим по соседству и не знаем этого!
Да, у меня все нормально, а вот вы тут как? Так... Ага... Угу... Я убью этих чертовых студентов! А Гордито спущу штаны и выдеру, да еще доложу о нем, бездельнике, по команде, когда вернусь!
Кстати, Фиделио, я вижу тут сметану! Полный стакан и отличного качества! Что?! Ты не любишь сметану?! И "сельедку"? Правильно, я сам не люблю "сельедку"!  А что ты любишь? Ла каша и эль кефир?! Хо-хо-хо! Слушай, Фиделио, если ты не ешь сметану... Спасибо! Ты всегда был настоящим другом!
Хорошая была сметана!...



ВОЛЬФ:
Таким образом все были найдены.
Как только это произошло - позвонил Гордито:
- О, извини, Вольф, я был страшно занят!

В ответ я передал ему все то, что слышал о его персоне от Зайчи¬ка. Тут же выяснилось, что только мне известно, куда пропали Зайчик и Ричи. Гордито же, вкупе с Марцеллой и Егором, полагал, что они давно уже на солнечной Кубе, в лагере для искалеченных бойцов.

Гордито долго рассыпался в благодарностях и обещал немедля взяться за дело обеими руками. В дальнейшем, впрочем, он в основном ограничился доставкой денег из Красного Креста, хотя надо сказать, что периодические, хотя и не частые, визиты в больницы он все же стал наносить, предпочитая в основном Зайчика и Ричи - видимо, как "наиболее сознательную часть населения". Но уж что Гордито действительно сделал - так это разобрался, куда делись деньги Фиделио и Ричи за два месяца. Оказалось, что их по какому-то странному недоразумению пустили не по адресу все те же пресловутые студенты. Гордито изверг гром и молнию - и виновный вылетел из университета и из страны на реактивном самолете.
Собрав до кучи информацию о том, кто где и в чем нуждается, я задумался.

Одежда - это не проблема. Того, что собрали в К., вполне достаточно на первое время. К тому же вся эта компания почти одного размера со мной. Поэтому Фиделио вполне подойдет моя алая китайская рубашка, которая мне велика, а Феликсу - джинсовая куртка, которая мне узка. Ну а Ричи будут в самый раз мои новые спортивные туфли. В случае дальнейшего похолодания мои лыжные куртки тоже вполне сгодятся...
Но вот переводчики! Черт побери - Хулия не оставила мне обещанных людей, а те, что есть - не подходят. Единственное, что у меня имеется - телефон Комитета солидарности с народами Латинской Америки.

... В Комитете меня порадовали сообщением, что им ничего не известно об этой занимательной истории, что людей у них тоже нет и даже ксерокса, чтобы снять копии с разговорников, не имеется. Но меня приветствовали и пожелали дальнейших успехов.
М-да. "Никто не даст нам избавленья - ни бог, ни царь и ни герой..."
Ну что ж, медицинский раздел разговорника пришлось просто перепечатать на машинке, вписывая испанскую часть от руки. При этом я слегка поднаторел в медицинской лексике и впоследствии без особого труда заменял переводчика в случае необходимости.

Тем временем отпуск мой закончился. В результате я оказался сразу на двух работах - на заводе до пяти и в больницах - после этого, развозя новости, газеты, книги и то, что ребята просили купить в магазинах. Больницы, как назло, были разбросаны по всем концам города, так что более чем в одну я за вечер не успевал. Но больше всего меня убивало не это, а то, что времени всегда было мало и вечно приходилось уходить, в то время как я мог бы сидеть до утра, слушая этих ребят. Все они, кроме Зайчика, были из крестьян и образование большинства ограничивалось в основном курсами по ликвидации неграмотности на фронте, только Фиделио и Даниэль ходили немного в школу, но, несмотря на это, с ними было куда интереснее, чем с некоторыми из наших высокообразованных сограждан.
Разумеется, все они были разными.  Хорхе, например - вечно серьезный молчун,  из  которого  мы за все время общими усилиями вытянули не больше, чем пишут в бланке "Автобиография".


ХОРХЕ:
А что рассказывать-то... На фронте я с двенадцати лет. Командовал отделением, потом взводом. Как руку потерял? По глупости. Бросать надо было ту гранату, а не размахивать ею. Ничего, я и с одной рукой два года воевал. Очень просто. Берешь автомат в левую руку и на правую полусогнутую кладешь. Вот протез сделают - и еще удобнее будет. Куда потом? Может, на фронт. Только вряд ли - скорее учиться пошлют. В общем, как командование скажет. Что? Почему я пошел на фронт? Потому что у нас в стране война и надо быть на чьей-то стороне. А Фронт Фарабундо Марти сражается за то, чтобы земля - крестьянам.



ВОЛЬФ:
Не так много слов, верно? Но иногда и этого достаточно.
Мартин тоже не был любителем поговорить. Он часто уходил в себя и его легко понять - в семнадцать лет ни глаз, ни рук, ни образования, ни профессии - только тяжелейшая контузия и полный мрак впереди...

Хавьер с Андресом первое время тоже предпочитали больше слушать, чем говорить, а Зайчик, хоть и мог беседовать со мною часами, но всегда переводил разговор со своей персоны на текущий момент и экскурсы в историю. Зайчик долго был для меня загадочной личностью. Его, как мозаику, приходилось складывать из мельком оброненных фраз и рассказов Фиделио. Зато сам Фиделио обожал поговорить и всякий раз очень расстраивался, что уже так поздно и мне пора идти. Говорил он неторопливо и очень правильно, периодически вставляя в разговор свое "Пу-чи-ка!", что примерно соответствовует нашему "елки-палки".


ФИДЕЛИО:
Елки-палки! Поскольку для меня все сутки - сплошная темнота, и сплю я когда хочу - никогда не могу сообразить, ночь сейчас или день! Сегодня по радио слышу сквозь дремоту - куранты. Ну, думаю, полночь, можно спать дальше. Только уснул - говорят, что обедать пора! Елки палки!
А знаешь, у меня ведь один глаз немного видит. Нет, разглядеть ничего нельзя, но свет, солнышко - это я вроде как вижу! Только глаз этот, говорят, не больно красиво выглядит. Но я его, конечно, попросил оставить - все же веселее солнышко хоть так, да видеть, но еще попросил накладной протез сделать - для форсу!
Как это случилось?...

Мастерская была по изготовлению мин. Нас там двадцать с лишним человек работало. Видно, детонатор попался дефектный - уже готовая мина, что в куче лежала, вдруг сработала... Говорят, что из всех, кто там был, в живых только я и остался. Елки-палки! У меня тот бок, которым я к мине сидел, весь мелкими осколками утыканный - они там так и сидят. От них куча нервов там перебита и кровь плохо проходит. Но вытаскивать их, говорят, не стоит - от разрезов при операции вреда может быть больше, чем от тех осколков. Больно много резать придется... Ничего, я уже привык.
Сколько лет я на фронте был? Долго... Почему пошел? Потому что дело это правильным считаю, за которое Фронт наш сражается. Семья наша, конечно, вроде бы из "среднего класса" - и земля имеется, и животина там всякая, только я ведь вижу, что таких, как мы, мало, а соседи с хлеба на воду перебиваются - у них-то земли нет...

Я как на фронт ушел, так жена меня бросила - мне, говорит, муж в бегах не нужен. Детей наших пятерых старикам моим оставила и ушла...
Что? Да нет, у нас пятеро - это еще не очень много. У нас вообще семьи большие - у меня и сестер-братьев куча, и всякие там дяди-тети-племянники. Ну а раз в стране гражданская война - то и семью нашу разбросало во все стороны - кто в партизанах, кто в армии, а кто и в эскадроне смерти...

Ох, был у меня такой братец - в эскадроне. Сам, правда, не зверствовал, больше на стреме стоял, но все равно. Ну, я однажды прихожу к отцу и говорю: позови-ка брата! Тот пришел и стали мы беседовать... Долго говорили. Кончилось тем, что взял он свой автомат и пошел со мною - в отряд. Там тоже долго говорили. Ну так он теперь с нами...
Тебе уже пора? Жаль... Слушай, раздобудь мне дезодорант, шампунь и гитару. Что? Гитары тут - дефицит?! Елки-палки!



ВОЛЬФ:
Это был крестьянин, до мозга костей. Среди его любимых тем были рассказы о животных, обитавших на его ферме - от веселого пса до хмурого философа - бугая. Вспоминал он и фронтовых мучеников - вьючных осликов, которые быстро осваивали военную науку - как искать укрытия под огнем.
- А однажды ослик нес ящик с минами к миномету, и осколок попал в ящик... И все взорвалось... И умер ослик...
Фиделио так и сказал - "умер". "И мурьо эль буррито..." Сказал таким печальным голосом, что я словно наяву увидел этого военного ослика, длинноухого и грустного. И умер ослик...

Даниэль тоже любил поговорить, но если Фиделио степенно беседо¬вал, то Даниэль трещал, как счетверенный пулемет, и размахивал руками. Начинал он, правда, относительно спокойно, но быстро входил в раж и временами его становилось трудно понимать - схватывались лишь обрывки фраз и бесконечные "шлюхин сын" и "козел", если речь шла о противнике. Что удивляться - ведь Фиделио был солидный отец семейства, а Даниэль - сущий мальчишка несмотря на свои двадцать лет.



ДАНИЭЛЬ:
На фронт я ушел, когда мне было одиннадцать. Почему? Потому что Родина требовала. Потому что жизнь у нас такая, что не повернешь ее иначе. Утром выйдешь на улицу - там опять на мусорной куче труп изуродованный. Эскадронцев работа. За что? За то, что без земли вечно голодный сидел и терпеть, видно, надоело. А может, так просто - чтоб других запугать...

А про резню в Мосоте слышал? А как в реке Лемпа беженцев пулеметами косили - знаешь? Так что ж - дома сидеть при такой жизни? У меня и отец с матерью бойцами Фронта были. Оба в боях погибли... Я в семье за старшего тогда остался. Да где там - остался, если я на фронте, а меньшие все у тетки живут. Зайдешь проведать - тетка пилит: вот, по горам шляешься, младших на чужой шее бросил, а она возись, да еще двух старшеньких на фронт подбиваваю... Это правда - те двое тоже сейчас на фронте.

Кем я был? Командиром отделения. Шестеро рядовых и я. Что там бывало? Да всякое бывало. Сидишь иногда в окружении - ни еды, ни воды. Утром с листьев росу слизываешь, листьями закусываешь. Если змеюку поймать и зажарить - это уже праздник. В окружении я и на мину эту наступил...

Мы как раз с другом из кольца выбирались, шли в основной лагерь на монтанье - в горы, значит. Ну, тут я на ту дрянь и наступил. Всю правую стопу изуродовало и левую ногу доверху осколками нашпиговало - вот, видишь дырки. Ну, сделал мне друг костыль, двинулись дальше. Тут он подорвался. Правда, повезло - только кус мяса с пятки выдрало. Сделал он и себе костыль и говорит:
- Видно, вся монтанья заминирована. Айда другую дорогу искать!

Выходим на другую дорогу - а там карательный батальон стоит - тысяча козлов! Увидели нас - и бежать. Мы - впереди! Но на одной ноге скакать тяжеловато. Скатились мы оба, как две колбаски, в овраг и в кустах затаились. Ну, козлы сверху побегали, постреляли и ушли. Как стемнело - вылезли мы из оврага на четвереньках - и к своим.

Приходим в лагерь - доктор меня увидал и обрадовался: сейчас, говорит, чик-чик сделаем! Тут я достал гранату и говорю ему - пусть только попробует, тогда самому ему уже и доктор не поможет! Словом, отлежался я и остался при ноге, хоть и разбило ее здорово. Но я и с такой ногой еще повоевал, только она все время подворачивается. Мне тут какой-то спецботинок сделать обещают - чтобы не подворачивалась. Рентген видал? Так что я еще попрыгаю! Мне Борис книжку на испанском подарил - "Повесть о настоящем человеке". Как ботинок сделают - я, как тот летчик, тоже танцевать буду! А книжка у меня всегда под подушкой.


ВОЛЬФ:
Слушать Даниэля было занятно. Его рассказов хватило бы на приличную книгу военно-юмористических мемуаров. В своей четверке он явно верховодил и быстро сделался известен всей Новой больнице - "А, это тот, кудрявый!" Особым его вниманием пользовались медицинские сестры и более всех - загадочная Санта из подвала, но все эти чаровницы считали его за мальчишку и не принимали всерьез.

Еще он вечно водил дружбу с "афганцами" - такими же, как и он, искалеченными бойцами. Общий язык они находили мигом, но... Но была все же между "афганцами" и четверкой партизан одна существенная разница. Разница между людьми, вся жизнь которых прошла среди крови и смерти в стране, охваченной войною, и теми, кто попал на войну из тихих квартир, из беспечной жизни - как в ледяную прорубь. Между теми, кто ушел в огонь добровольцами, и теми, кого послал приказ. Между теми, кто вернется в страну, где каждый так или иначе прошел через ту же войну, и теми, кого ждала мирная страна, где многие просто не в состоянии были понять вернувшихся солдат и тех простых истин, что откры¬лись им там, под огнем.

Бог ты мой, неужели большинству из нас для того, чтобы понять, что в жизни главное, а что шелуха - непременно надо угодить на войну? Но ведь даже там многие ухитряются ничего не понять и кричат, что если жизнь коротка, то греби к себе все, что сможешь. Какое счастье, что есть и другие!
Иногда надо так мало, чтобы "проснуться"... Однажды четверка во главе с Даниэлем, облачившись в свои тренировочные костюмы, прошла по коридору мимо четырех пожилых женщин и мужчины, сидевших в маленьком холле. Женщины остановили меня:
- Это что за мальчишки? Спортсмены в аварию попали?
- Нет.  Это раненые. Из... Никарагуа. Они на фронте с десяти-двенадцати  лет...
- Ох ты ж, господи!
- Да... - сказал мужчина. - А мы тут все коврами меряемся... "Важные" проблемы...
Женщины полезли в сумки.
- Тут вот огурцы с помидорами, прямо с рынка. Ты отдай им...

Тем временем опять сменил адрес Ричи - его вернули в Лесную больницу и поселили в одноместном боксе с ванной комнатой и огромным телевизором, который, однако, не работал. Там Ричи, как человек общительный, быстро сколотил компанию из гаитянина-полиглота Иова, никарагуанца Фернандо и ангольца, прозванного Бригадиром - за то, что он вечно норовил командовать всей их компанией.

Именно с Ричи я проводил больше всего времени, так как больница его была у черта на рогах и я туда выбирался только по выходным дням. Ричи сажал меня в кресло, всучал яблоки, коими его в больнице снабжали в избытке, и начинались его рассказы...



РИЧИ:
Семья у нас большая и все - во Фронте, даже мои старики, хотя им уже под семьдесят. Нет, они не в строю, а в инфраструктуре - в массовых организациях. А два моих брата уже погибли... Один - от осколка бомбы, а другой - артиллерист - от пулеметной очереди в живот, прямо у пушки...

Как я сам пришел во Фронт? Через церковь. Ты не удивляйся, у нас так многие пришли. В нашем селе был священник - замечательный человек. Он организовал что-то вроде кружка по изучению Святого писания. Чему он нас учил? Искать в каждой строчке Библии не откровение божье, а объяснение тому, что вокруг нас, и руководство к действию. Не ждать справедливости на небе, а самим утверждать ее на земле.

Он был прекрасным музыкантом, играл на органе, флейте, гитаре, аккордеоне и фортепиано. У нас была музыкальная группа под его руководством, мы ходили по поселкам и пели песни на мотивы церковных псалмов. Только это были песни протеста, хоть мы и пели о боге...
Эти подонки из эскадрона смерти убили его. Пришли ночью и выдали себя за партизан. Они говорили с ним, пили его вино и ели его хлеб. А потом сказали: "Сейчас мы убьем тебя, потому что ты коммунист!". И убили... Но он был просто честным человеком, честным и добрым. Я о нем потом песню написал. А еще я понял, кто такие коммунисты...

Вот тогда я и пришел во Фронт. Восемь лет назад. Моя жена меня оставила и сынишка остался с нею - он был еще совсем маленьким. А потом подрос, конечно. Когда ему было шесть лет, какой-то солдат решил над ним поиздеваться. Орландито мой рассердился и закричал:
- Я пожалуюсь папе! Он партизан! Придет и убьет тебя!
Но ему повезло - солдат только рассмеялся и всадил автоматную очередь в землю у ног малыша...

А я воевал, стал командиром отделения, вступил в партию. А потом упал со скалы и отбил легкое - пришлось его вырезать. Тогда меня пере¬вели на политработу. Сначала были курсы. Трехдневные. Нам рассказали о первобытном обществе, рабовладении, феодализме, капитализме, империализме, социализме и коммунизме - и все это за трое суток - с ума сойти! Вот и все мое образование, не считая курсов по ликвидации неграмотности - тоже в горах.

Впрочем, с крестьянами, с которыми надо было работать, в теорию особо вдаваться не приходилось - ведь и у них с учением было не лучше. Хочешь быть понятным - говори с ними на их языке. Вот один из них спросил меня:
- Слушай, парень! Почему вас мало, а солдат так много, но никак они с вами не справятся?
- Возьми вон ту сухую палку, - говорю я ему, - и сломай ее об колено. Легко, верно? А теперь такую же палку положи на землю и попробуй перебить ногой.  Видишь, уже труднее. А если не сухая палка, а зеленая ветка? Да если вся она корешками с землею связана будет? Сам понимаешь - тут уж не сломать, сколько ни топай! Вот так и мы на нашей земле, в нашем народе!

Такая вот агитация. Да еще гитара. А песен я много знаю. Если подходящей нет - можно самому написать.
Со временем я стал отвечать за целый район. А потом меня перебросили в город. Но сначала две недели учили, как говорить надо. Я вот с тобою по-городскому говорю, а по-крестьянски ты бы и слова не понял. Вот, например... Видишь - черта с два поймешь! Вот меня и переучивали,
а то бы мне в городе сразу крышка.

В городе меня один тип и выдал. Ну, я его знаю - еще встретимся! Допрашивали меня три недели. Нет, без "техники", просто били, но серьезно - так что в последнем легком туберкулез начался, который мне тут лечат. Только ничего они из меня не выбили.
Потом тюрьма была. Это уже не следствие, там жить можно. У нас там даже чемпионат по футболу бывает каждые три месяца - честное слово! У нас вообще все на футболе помешаны, только вот по мячу сильно бить нельзя - а то улетит в Гондурас или Гватемалу!

В тюрьме - две команды от охраны, одна от администрации, три - от уголовников и одна - от нашего Фронта.

Сначала - парад участников. Впереди марширует начальник тюрьмы с переходящим кубком, за ним - военный оркестр, исполняющий государственный гимн. Следом - команды. Каждая со своей "мамитой" - дамой из обслуги или родственников. И каждая - со своим флагом и своими лозунгами. Так что впереди - охрана тюрьмы с государственным флагом, а позади - мы с красным знаменем Фронта и вопим: "Революция или смерть!".

Ну, я недолго сидел, видел только один чемпионат. Играли на выбы¬вание и в финал вышли охрана и Фронт. Зрители сходят с ума. Кто орет "Дави коммунистов!!!", кто "Да здравствует революция!!!". В общем, рубились страшно. Основное время - 3:3. Дополнительное - 0:0. Стали бить пенальти - по очереди. 1:1, 2:2, 3:3, 4:4. Тут, конечно, страшный шум на трибунах! Наш команданте подзывает того, кому бить пятый пеналь, и говорит: "Это вам, товарищ. не просто по мячу садануть, это дело политическое! На карте престиж Фронта Фарабундо Марти!". Товарищ осознал и сделал 5:4. А в охране, видимо, с политработой было плохо - они промазали. Революция победила!

Тюрьма... Там я познакомился с Анной - товарищи посылали ее ко мне на свидания и она, чтобы было легче, оформила наш брак, тем более, что первый муж давно ее бросил с дочкой и сыном. И знаешь - мы с нею действительно полюбили друг друга! У нас потом родилось еще двое сыновей, но и ее первых двух я люблю ничуть не меньше. Особенно дочка наша часто снится... Ох, и давно же я их всех не видел!
Как я вышел из тюрьмы? В юности, если помнишь, я был известен в церковных кругах. Они и выкупили меня, и эти вот часы - подарок на прощанье от одного священника.

Что? Верю ли я, коммунист, в бога? Что тебе сказать... Библия - интересная книга, но мой первый священник всегда говорил: "Не забывайте, что она написана л ю д ь м и". Я всегда молился перед боем - это меня успокаивало, придавало уверенность в себе. Но... Однажды ко мне пришел боец, у которого был сильный жар, и попросил лекарства - я, между прочим, был еще и вместо фельдшера. Но у меня, как назло, ничего не было. Тогда я вколол ему десять кубиков дистиллированной воды, заявив, что это - мощнейшее жаропонижающее. И через два часа парень был здоров! Потому что  п о в е р и л. Думаю, что и мои молитвы - помощь того же рода.

А бог...  Что есть бог? Любовь и Вера. Я люблю мой народ и верю в его победу. И эти Любовь и Вера - мой Бог, компаньеро!

Да... А знаешь, каким было мое первое боевое задание на фронте? Нужен был бензин для зажигательных бутылок - "коктейля Молотова". И я отправился на большую дорогу с двумя канистрами, имея за поясом здоровенный нож, топор и игрушечный пистолет - чистый разбойник! Когда я вылез из кустов на шоссе, чтобы тормознуть лимузин - его хозяин, я думаю, обалдел от одного моего вида. Потом он долго поносил меня и Фронт разными словами и довел меня до того, что на прощанье я стрельнул ему спичкой в бензобак.

А мой первый бой я тоже помню, как сейчас - надо было перебить патруль и добыть винтовки. Нас было четверо с пистолетами и по три-четыре патрона на брата. Чего я не понял - так как это мы уцелели...



ВОЛЬФ:
Обо всех событиях я отправил рапорт Челе.  Она немедленно примчалась из К.  с каким-то Ольгердом. Прихватив с собою Зайчика, мы отправились к Мартину и Фиделио, накупив по дороге вареных сосисок, шоколада и виноградного сока.

В больнице Челе отнюдь не стала причитать над "несчастненькими". Наоборот - она принялась их разносить - Фиделио за то, что он все вре¬мя спит и толстеет, Мартина - что не тренирует руки под будущие протезы. Парни слегка опешили и тут Челе перешла на нас с Зайчиком - какого беса Мартин сидит немытый?! Ну, это она зря, - заявили мы с Зайчиком, - мы как раз собирались его мыть, благо обещали дать теплую воду. И я даже принес Мартину плавки - на будущее, так как он заявил, что стесняется, когда его моют санитарки.
Плавки Мартин растянул на локтях и стал их, как мне показалось, нюхать.
- Нет, сказала Челе, - это он их так  т р о г а е т... Ему теперь вместо пальцев - губа верхняя, она чувствительная...
В ванной выяснилось,  что Мартин предпочитает почти холодную воду - как он мылся в горах - и стало ясно, что и почему он вопил, когда его здесь мыли теплой. Он кричал, что его хотят сварить.

Мы с Ольгердом принялись мыть Мартина. Зайчик оказался не у дел, но из солидарности с нами тоже разделся до пояса, хотя и остался в неизменной кепке, и, сунув руки в брюки, осуществлял общее руководство процессом.
При мытье у Мартина обнаружилась дыра в спине - видно, упал на что-то, когда отбросило взрывом, а еще - страшный, до кости, пролежень на крестце - наверное, еще из фронтового госпиталя...

... Мартин и Челе идут по улице. За ними - я с Ольгердом, за нами - Зайчик с Фиделио. Челе болтает с Мартином, заменяя ему глаза.
- Вот красная пожарная машина, вот оранжевый автобус... А вот толстая сеньора, платье в горошек...
Челе идет, обняв Мартина, и оба весело смеются. А у идущих навстречу людей застывают лица, когда они  в и д я т Мартина... У служебного входа в парк нас хотят завернуть, но, у в и д е в, молча открывают ворота...

Кафе. Челе заказывает жареных кур, конфеты и черный кофе. Фиделио вытягивает шею - на запах: "Елки-палки, настоящий кофе!". Мартин грызет курицу, которую держит перед ним Зайчик, а за соседним столиком парень и девушка с окаменевшими лицами смотрят на эту картину...

Когда мы уходили, я обернулся к этим двоим:
- Он стал партизаном в двенадцать лет. А в пятнадцать - мина взорвалась у него в руках.
Двое за столиком молча кивают...
- Мы на набережной, Мартин. Справа и слева - мосты, а на реке - белый кораблик и утки!
- А я их слышу, уток! Можно, я тут искупаюсь?...

Челе несколько дней не вылезала от этих двоих - вертела, смешила, тормошила, водила в парк. Но перед отъездом чуть не расплакалась.


ЧЕЛЕ:
Ох, Вольф, боюсь я за Мартина! Сестра сказала - он уже дважды из окна выброситься пытался. Утром придешь - он лежит, как мертвый, все бог знает о чем думает. Бывает, и за час его не расшевелить... А то вроде ничего, слова русские вспоминает, какие знает уже. "На капельки, Мартин, на капельки!" Знаешь, он, оказывается, про холодильник только здесь впервые узнал. Я ему о нем по-испански - Мартин никак не поймет. А потом - "А, это ХОЛОДИЛЬНИК!".
Только вы не жалейте его тут, слышите! Наоборот - чтобы роздыху не знал! И не помогайте без нужды. Я видела - он локтями уже и яблоки ест, и зубы чистит. Под протезы чтоб руки тренировал! Я ему сегодня придумала - Фиделио на гитаре играет и поет хорошо, а Мартин на барабане может - ой, как ему то понравилось!...

Как он глупо подорвался-то... Мину ставили, а она не сработала. Они сколько надо выждали и пошли ее снимать. А она - прямо в руках! Он две недели потом без сознания в госпитале провалялся...

Ты, Вольф, у Даниэля книгу о Мересьеве возьми и читай Мартину. А я тебе с К. им обоим писать буду - ты прочтешь им тогда... И гитару мою подарю Фиделио...
Ох, Мартин, Мартин! Сказал вчера: "Сегодня ровно два года, как я солнце не видел..." А потом помолчал и говорит: "Челе! У вас такая армия, такая сила! А мы там... Помогли бы нам хоть немного..." А мне при нем и заплакать нельзя - услышит...



ВОЛЬФ:
Когда я об этом думаю... НЕЛЬЗЯ. Невмешательство во внутренние дела, экспорт революции... Армия! Даже одному - нельзя... А их дивизии и наемники - плюют на все конвенции! И в частях Фронта дерутся парни из разных стран. Зайчик говорит - и я мог бы. Но... Могут взять живым, накачать психотропными - и понесешь на родном языке, что ни попадя. И доказывай потом, что ты на свой страх и риск - доброволец! Кто и где их там видел - наших добровольцев? Нет их... А раз так - значит, ты "рука Москвы". И можно двинуть против Фронта дивизии Штатов...

Вот и выходит, что американец Кэрол Айшез погиб в бою, сражаясь за свободу Сальвадора в рядах Фронта, а я тут сижу - идейно выдержанный, все понимающий. И самому себе противный. Мне - нельзя. А детям тамошним в десять лет головы класть в бою - можно. Говорят еще, что есть такая штука - совесть...

0

4

ВЛАДИМИР ОЗЕРОВ

                                        ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ

                                                         
                                                            3.

ВОЛЬФ:
С конца августа обстановка оживилась еще больше.
Из Адлера возвратилась Бригада. Мы с Глорией отправились на вокзал встречать и, когда Поганка Хулия с воплем повисла на шее Глории - та стиснула ее в своих объятиях и тут я на глазах всей Бригады осуществил одно желание, которое лелеял в душе целый месяц: обрушил свой ремень на поганкину корму.
- За что-о?! - завопила Поганка. - За что-о?!

Узнав за что, она в порядке покаяния обещала двоих в помощь. Слово она сдержала, но тех двоих тут же услали на картошку. Сама же Хулия помочь не могла, поскольку днем работала, а вечером училась.
И все-таки помощь я получил!

Четверку Даниэля перебросили обратно в Институт. Новоселье совпа¬ло с днем рождения Хорхе - ему исполнилось двадцать лет. Для такого случая я нашел в своих запасах "Сто лет одиночества" на испанском, приобрел две бутылки виноградного сока и по кулинарному рецепту, полученному от Ричи, изготовил сальвадорское блюдо из фасоли, по которой "гуанакос" вздыхали третий месяц.

Не успел я извлечь все это из сумки в палате Хорхе, как в дверь пулей влетела особа лет двадцатипяти в пестрых брюках и голубой куртке, кучерявая не меньше Даниэля. При виде нее партизаны издали боевой клич и Даниэль объявил:
- Санта!
- А это ты - Вольф, о котором они мне все уши прожужжали?


САНТА:
Камарады, привет, дайте отдышаться! Ой, мама, вечно я куда-то бегу, бегу! Бедные мои ноги!
Ой... Как я на эту компанию набежала? Сижу у себя в стерилизационном отделении - прибегают девчонки, кричат - привезли четырех поломатых, говорят по-испански! А я португальский знаю - почти то же самое. Ну, побежала. Ой, и правда похожие языки - наполовину друг друга поняли! Потом я еще учебник испанского полистала - и все стало просто здорово! А мальчишки эти - я к ним, как к братишкам, привязалась, правда! Вот жуть была бы, если б мы не познакомились! Теперь, хоть их и перевели на другой конец города - куда ж я от них денусь?

Да, а могли бы и не познакомиться. Я ведь по идее в другом корпусе должна была бы работать - в акушерском, меня туда учили. Только меня оттуда после первых же родов выгнали. Ой, кошмар! Женщина на столе вцепилась в меня и орет от страха и от боли. Ну и я с ней от страха за компанию - кто громче! Доктор сказал, что одну он еще мог терпеть, но когда мы хором орем - это уже слишком!

Нет, все равно познакомились бы! Я ж в комитете комсомола за интерсектор отвечаю! Дел - куча. У нас в больнице четыреста комсомольцев и палец нам в рот не клади! Если субботник какой - только свистнуть! Ну и встречи там всякие с делегациями, вечера...

Откуда португальский знаю? Я, как Вольф - в Анголу собиралась, только он на войну, а я - замуж. Почему не вышла? Ой, там такие завалы были, что мы их так и не раскидали - так мой камарада и уехал. Может, и к лучшему, мне теперь кажется - я б там точно долго не протянула при моем здоровье. Ой, это все от детства моего революционного. Все я себя ко всяким трудностям готовила, закалялась и волю укрепляла. В мокрых валенках в сугроб заберусь - и мерзну, терплю, силу воли воспитываю. Зиму всю - без шапки и без варежек. Мама от меня горькими слезами плакала - такой был ребенок неуправляемый. Вот - и вся я с тех пор помо¬роженная, но зимой на меня все равно шапки-варежки - только силою! Шапка - что, у меня вот нога то ходит, то не ходит. Надо бы лечить, только некогда.


ВОЛЬФ:
Санта притащила торт, виноград и коктейль "Вечерний". Залп коктейля едва не утопил нас в пене, но в остальном все было прекрасно. Только на торт ребята долго смотрели с подозрением, принюхиваясь, пока я не сказал: "Кто не ест - тот президент Дуарте!" Все тут же схватили по куску. Где-то в девять нас хотели разогнать, но мы дали отпор и расстались только в половине одиннадцатого.

Санта оказалась сущим кладом. Я познакомил ее с остальной публикой и вся компания полюбила эту неповторимую личность, как родную сестру. Мартин, правда, хотел пойти дальше, но получил твердый отпор. Зайчик, с первой же встречи высоко оценивший боевые качества Санты, начал писать для нее историю Сальвадора от конкисты до наших дней - в двух толстых блокнотах жутким почерком. Ричи, которому она вскорости подарила свою гитару, души в ней не чаял и, простосердечно пытаясь устроить ее одинокую личную жизнь, уговаривал ее выйти за меня замуж.

Появление Санты теоретически могло бы вдвое снизить мою  нагрузку - подели мы меж собою больницы, но... Но дело в том, что каждый из нас до того привязался к каждому из восьми ребят, что было уже совершенно немыслимо "делить" их.
Примерно в это же время с помощью Рины мы нашли Луситу.


ЛУСИТА:
Вообще-то я в спецшколе немецкий учила, но Латинская Америка - интересное место и испанский я выучила сама. Только я до встречи с сальвадорцами никогда ни с кем на нем не говорила. Ничего, главное - не бояться. Ричи при первой встрече сказал , что дело у меня пойдет, и что он научит меня играть на гитаре. Ой, он такие песни знает, Ричи!

А для Зайчика я слишком маленькая, мне же только шестнадцать, он мне в отцы годится, ему с Вольфом и Сантой интереснее.
Вольфу с Зайчиком я еще у Мартина помогала - "Повесть о настоящем человеке" читать по-испански, а то они уже оба охрипли с этим делом. Только Мартину слушать трудно - у него же контузия страшная...

Но самый финиш - это компания в Институте! Андрес предложил мне быть "его невестой в Москве". Ну, это фиги! Зато Даниэль - "Командор - гипсовая нога" - другого такого свет не видел! Жаль только, что он так трещит, что трудно понять что-то кроме "козлов". И ни дня у него без приключений. Вчера прихожу - а он поперек кровати на пузе лежит и ногами дрыгает, а девчонка одна его за уши тянет!

Нет, с этой компанией не соскучишься! Только вот кто бы еще меня от Команданте Дена спас! Бомбит письмами и требует громадных переводов с немецкого, а меня от него уже и в школе мутит!


ВОЛЬФ:
Девчонка, которая тянула Даниэля за уши, была из компании Бориса. Его я тоже снабдил координатами всех раненых. Больше всех от этого выиграл Ричи, который был неравнодушен ко всем детям подряд. На улице он не пропускал ни одного ребенка, чтобы не сказать: "Смотри - совсем, как моя дочка! А вон тот -как мой средненький!..."

Зайчика в это время вернули в его Клинику, где поселили в десятиместной палате, похожей на казарму. Положение Зайчика улучшилось - его вновь нашли Красный Крест и Гордито. Кроме того, сам он нашел в Клинике медсестру, говорящую по-испански, а также какую-то Нику, которая, как и Зайчик, тоже ждала очереди на операцию и тоже владела языком. Таким образом он решил проблему с переводчиками. К тому же он приблизился географически к Мартину и Фиделио и часто их навещал - со мною и без меня. При этом время от времени он забывал глядеть на часы и опаздывал к закрытию Клиники.

Однажды это случилось в моем присутствии. Здоровенный страж в белом халате не хотел впускать Зайчика, поскольку "время истекло". "Бюрократ!" - сказали мы хором. "Что-о-о?!" - и страж распахнул дверь, чтобы дать нам шороху. Мы только того и ждали. Зайчик юркнул в образовавшуюся брешь и поскакал вверх по лестнице. За ним - страж, с криком "Стойте, товарищ!!!". Сам я на всякий случай тоже поспешил ретироваться. Как выяснилось назавтра, Зайчик был страшно наказан - часовой назидательной речью дежурного врача на русском языке. Тем не менее Зайчик продолжал выходить погулять и только операция, после которой он слег на пару недель, заставила его сделать перерыв.

Во время этих экскурсий к слепым саперам Зайчик встретил наконец одного студента-сальвадорца, которого решил не убивать - Федерико. Тот учился на медика и, как выяснилось, долго не появлялся в больницах потому, что отсутствовал в городе. Вернувшись в Москву, он стал бывать у раненых не реже Зайчика и вскоре эти двое даже подружились. К сожалению, Федерико уже закончил учебу и в конце осени покинул страну. Сам я встретился с ним только дважды и не успел ни разу толком поговорить, а жаль. Зайчик ведь не зря зачислил Федерико в свои друзья - того прислали к нам на учебу лет десять назад, но где-то между первым курсом и дипломом Федерико удрал на фронт, где был неоднократно отмечен за храбрость. И в качестве награды его... вернули к нам доучиваться, что очень обрадовало здесь двух его детей и жену.

... Федерико - подлинное имя. Потому что 13 января 1989 года Федерико погиб в бою на склоне вулкана Чапаррастике в кантоне Пьедра Асуль - Голубой Камень - департамента Сан-Мигель в Сальвадоре.

Но жена Федерико не верит в его смерть.  И, быть может, она права - человек продолжает жить, пока его помнят.
В моей памяти Федерико остался осторожно ведущим слепого безрукого Мартина по больничному коридору...

0

5

ВЛАДИМИР ОЗЕРОВ

                                         ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ

 
                                                              4.


ВОЛЬФ:
Новую главу в этой истории открыл приезд из Л. Хулиты - опять же с подачи Рины. Та продолжала знакомить всех направо и налево. С одной стороны это было прекрасно, но с другой - иногда просто зашиваешься с перепиской. Некоторые, правда, быстро отсеивались. Один студиозус прислал письмо, где начал с того, что Бригада - вконец заформализованная организация, а кончил просьбой о Бригаде рассказать, "поскольку ему о Бригаде мало известно". Еще он спрашивал, что я думаю о "международной молодежной политике". Я ответил, что для меня это такое же странное сочетание, каким было бы "молодежная гражданская война и интервенция в России" - и более этот парень не объявлялся.

Другой сообщил, что он - член мощной подпольной организации, не ставящей, однако, целью захват государственной власти - что меня порадовало, но изыскивающей пути, чтобы бежать на фронт в Латинскую Америку или любую другую "горячую точку". За то, что сам я все еще не там, меня сходу предавали анафеме. В ответ я поинтересовался, почему сам автор пишет мне из гарнизона в Муроме, а не в Кабуле. После этого парень сбавил тон, но писать не бросил, требуя при этом уничтожать его письма по соображениям секретности.

Хулита же не стала писать - она просто приехала. На митинге памяти Альенде 11 сентября Хулия представила мне миниатюрнейшую особу лет двадцати. Одета и причесана Хулита была так, что если заменить ее очки на головной ремешок и сунуть за него перо - вышел бы вылитый вождь апачей.


ХУЛИТА:
Вообще-то я из индеанистов, но с одой стороны латинос - те же индейцы, только с испанским уклоном, а с другой стороны - с этими ребятами не заскучаешь. Скажем, есть у меня три приятеля-чилийца - Мануэль, Маноло и Мигель - один маленький, другой как жердь, а третий - "шкаф" бородатый. Пили они как-то раз пиво в баре. Входит парень - майка с американским флагом. А для Мигеля, который "шкаф" - это что быку красная тряпка. Подошел и разорвал эту майку до пупа. Ну, естественно, драка. Приходит милиция. Троица орет: "Карабинеры! Бей карабинеров!!!" Ну, тут пошло веселье. В отделении оно кончилось. Там смотрят - иностранцы, но без документов. Кто, спрашивают, может за вас поручиться? Ну, они Аллку вспомнили, подругу мою. Звонят Аллке - та бегом. За квартал от отделения уже слышно, как в три глотки поют "Эль пуэбло унидо хамас сэра венсидо!" и периодически орут "Долой карабинеров!". Дежурный в отделении ржет: "Забери эти комиков!". Открывают дверь - выходят комики - впереди Мануэль-коротышка, за ним жердь Маноло, следом - "шкаф" бородатый. Аллка им всем по очереди - по сусалам! Ну, публика! И в кино ходить не надо!


ВОЛЬФ:
Хулита говорила хриплым баритоном, чуть растягивая слова, и дымила, как паровоз - как видно, решив покончить с собой таким затяжным способом. Услышав, что жизнь ее и впрямь не интересует вследствие личной драмы, я предложил ей перед смертью прогуляться со мной в Институт. Там она с любопытством уставилась на наших партизан, а те, в свою очередь, на нее - с неменьшим любопытством. В итоге Хулита застряла в городе дней на десять - вылезая из Института только для того, чтобы навестить Зайчика, с которым она повела какие-то тайные переговоры - видимо, о побеге на фронт.

За эту публику она взялась всерьез. На второй день у ворот Института остановилось такси. Хулита побросала в него партизан и повезла их на Красную площадь, в Мавзолей. Таким образом парни впервые выбрались в город, да еще с гидом, говорящим по-испански, как школьная учительница. Естественно, что вернулись они в полном восторге, несмотря даже на то, что...

В Мавзолее, как известно, меры безопасности ныне крутые, руки в карманах - боже упаси. А Хорхе и Хавьер вечно прятали свои руки без кистей... Отданный по-русски приказ вынуть руки они не поняли. И, прежде, чем успела вмешаться Хулита, офицер охраны вытащил им руки силой... У в и д е в, он, конечно, сразу же извинился, но... Представляю, что он при этом почувствовал. "Черный юмор" войны. Впрочем, ребята не обиделись - поняли.

Когда я впоследствии водил в Мавзолей Ричи, тот даже внимания не обратил на охрану - он видел только ЛЕНИНА. Потом, шагая в глубокой задумчивости по площади, Ричи сказал:
- Думал ли я когда-нибудь там, в горах, что однажды увижу ЕГО...
В те  же  дни  Борис раздобыл автобус и привез на Красную площадь слепых саперов и Зайчика.
- Я так хотел увидеть это... прошептал Мартин, а Фиделио только вздохнул.
Зайчик положил руки им на плечи:
- Я расскажу вам...

Хулита сделала еще одну вещь, которая почему-то не приходила в голову ни мне, ни Санте. Она выяснила, что, кроме ранений, каждый из бойцов имеет кучу всяческих болезней. Даниэль, которого Хулита сходу окрестила Хромым Бесом - тот вообще оказался ходячим несчастьем: гастрит, косоглазие, близорукость, повреждение сетчатки правого глаза, из-за чего на фронте стрелял он с левой руки, какое-то хитрое заболевание крови плюс что-то с ушами. Хулита тут же обрушилась на врачей и Красный Крест, но, несмотря на проявленную ею дикую энергию, мало чего достигла. Ее вежливо слушали и отвечали: "Их привезли с конкретной целью. У нас узкая специализация".
- Самих бы их так! - резюмировала Хулита.
Она же привела в Институт Горду, которую встретила в Комитете солидарности.


ГОРДА:
Когда Хулита рассказала мне про мальчишек, я долго думать не стала - я ж сама партизан номер один! Ну! А вы что думаете? Благодаря моему бывшему мужу я два года была медсестрой и курьером одной из организаций ООП в Ливане. Я эту самую войну не по телевизору видала. А тут мне Хулита рассказала, как ребята по больницам нашим маются - ой! Да что я, больниц наших не знаю? Я и тут медсестрой была - насмотрелась!

Ну а они еще и с Сальвадора! У меня ж чуть не половина Латинской Америки в друзьях ходит! И была я тут в Москве, в одной из бригад солидарности, командиром - пока со всеми не разругалась - ой, ну их к черту, одни склоки! Они правда, говорят, что это я сама такая - ну, не знаю. Через эту бригаду вечно у меня в доме караван-сарай: то боливийцы понаедут, то перуанцы набегут, то еще кто - участковый вечно лается и грозит из дома выселить. Ну еще бы, я ж знаю: он сам на мою квартирузубы точит!
Тут еще братец мой двоюродный - тоже все ему не так было.  Кончилось тем, что пришел один индеец-апач с мексиканским паспортом, послушал братца и спустил его с лестницы. Тот даже не пикнул. Оно конечно - кто ж в Москве ждет нападения апачей?

ВОЛЬФ:
Тут как раз накатил День города. Горда сказала, что тут и думать нечего - крадем всех под расписку из больниц и собираемся у нее. Мне поручили доставить Ричи.
Ричи по случаю праздника приоделся: кеды, подаренные ангольцем, офицерская рубашка, привезенная из К., пиджак, выданный Красным Крес¬том Даниэлю и передаренный им Ричи, поскольку пиджак был на два номера шире Даниэля, и наконец - брюки, происхождение которых осталось невыясненным.

Выйдя на улицу, Ричи заметил в небе аэростат, поддерживающий го¬сударственный флаг, и спросил:
- Это что, атомная бомба? Нет? А похоже на то, как ее рисуют на картинках. Говорят - страшная штука. Впрочем у нас ее, я думаю, не применят - слишком маленькая страна, президент сыграет в ящик вместе с нами.

Ричи всегда отличало здравомыслие в военных делах.
Оказалось, что мы пришли первыми. Ричи, увидев Горду, упитанность которой была выше средней, сказал в простодушном восторге:
- Ух, какая ты толстая!
- Я - толстая?! Ах ты!...
- Толстая и красивая!
- Я - красивая?! Зайка ты мой, дай я тебя поцелую!

Выяснилось, что Хулита укатила за четверкой в Институт, а нас с Ричи командировали за саперами. Зайчика красть не приходилось, поскольку ему только что сделали операцию и он был не на ходу.
Мы с Ричи взяли такси и...  водитель объяснил, что по случаю карнавала интересующий нас район доступен только на метро и автобусах.

Да... Вряд ли я когда-нибудь забуду эту поездку! 
Трюк номер один - посадка в троллейбус. Когда я, оставаясь на тротуаре, поставил Мартина на ступеньки, водитель решил, что пора, и тронул с места, закрывая двери на ходу. От страха за Мартина я позабыл родной язык и заорал на всю улицу по-испански:
- Espera!!! - Подожди!!!
В троллейбусе меня хором поддержали по-русски и водитель ударил по тормозам...

Трюк номер два - эскалатор в метро. У нас порою и зрячие боятся ступить на него. А тут были двое слепых, которые и увидеть-то его не могли! Мы с Ричи объяснили ребятам, что нас ждет, по какой команде делать шаг вперед и что делать вслед за этим.

Мартин с Фиделио оказались на высоте, но мы с Ричи взмокли. Поставить слепого на эскалатор или снять с него, и самому прыгнуть следом так, чтобы не уронить ни его, ни себя, ни соседей - и все это без предварительных репетиций - тут вспотеешь. А с пересадками в оба конца номер пришлось проделать шесть раз...

В общем, все собрались. Это отнюдь не был пир горою, но дело было вовсе не в этом. Именно тогда мы впервые услышали, как бойцы Фронта поют свой гимн и увидели их лица в эти минуты. Израненные, искалеченные парни пели о знамени своего Фронта, защищающем их в бою, и о звезде на этом знамени, указывающей им путь. Белая пятиконечная звезда на красном знамени...
В конце вечера Хулита отвела меня в сторону.


ХУЛИТА:
Завтра я уезжаю... Знаешь, этот черт, Хавьер, будет выть. И я тоже. Мы друг друга любим...
Это такой черт, такой черт, если б ты знал, Вольф! Знаешь, как он на фронт попал? Ему десять лет было и отец - в партизанах. И какая-то сволочь донесла. Национальным гвардейцам... Они Хавьера взяли к себе в казарму и стали бить - чтобы сказал, где отец и весь отряд. Но этот чертенок молчал. Они его долго били, а он все молчал. Потом, уже ночью, из казармы его вывели и сказали, что будут бить, пока не убьют или пока не скажет. Ну, Хавьер решил, что терять нечего, и как рванется - и вырвался, черт этакий! И побежал со всех ног в темноту, вниз под горку. Они ему в спину стреляли, но Хавьеру повезло - ни одна пуля его не задела. Так он до партизан и добежал. Теперь ему уже двадцать, только дома он с тех пор ни разу не был, о матери ничего не знает, а об отце - только то, что тот погиб в бою.

Черт железный! Он там отделением командовал - десять бойцов у него было и попугай с обезьяной. Попугай агитатором был - кричал "Президент Дуарте - дурак!", а обезьяну тоже в воспитательных целях использовали - плохим бойцам говорили, что вот она - и то лучше их. Это у него от дома привычка осталась - обезьяна и попугай. Их у матери тринадцать человек было, так он подрабатывал, чтобы семье помочь - учил обезьян и попугаев разным штучкам и продавал их на базаре.

Знаешь, он все на фронт обратно рвется - лишь бы на руку протез сделали, и операцию на глазу. У него ведь тот один глаз, что уцелел - тоже почти ничего не видит, только если вблизи. Говорят, что операция может помочь, только год подождать надо.

А как он подорвался - не рассказывал? Они с одним парнем хотели заминировать мертвого солдата - чтобы подорвались те, кто за ним придет. А солдат еще живой оказался - как вцепится в парня, что гранату ставил. Ну, обоих - в клочья, а Хавьеру - он рядом был - кисть оторвало и лицо изуродовало.
Только я его все равно люблю, черта этакого! И на фронт, если надо, за ним поеду...


ВОЛЬФ:
Она уехала, вместе с Хавьером обязав Гордито затребовать с Кубы документы для оформления брака, поскольку "этот черт" вместо личного паспорта был вписан в некий групповой, а с таким документом идти в ЗАГС было явно не с руки. Гордито только крякнул от такой решимости Хулиты, но запрос обещал послать.
Из своего Л. Хулита периодически звонила то мне, то Санте, принявшей деятельное участие в ее делах. Звонил ей и Хавьер - из дома Санты.
А мне Хулита перед отъездом дала еще одно задание - разговорить наконец Андреса. Ее беспокоила вечная молчаливость радиста - Хулите казалось, что за этим стоит комплекс неполноценности от какого-то унижения в прошлом.
Выяснилось, однако, что она ошиблась.


АНДРЕС:
А чего болтать-то? Я из крестьян, а у нас говорят, что кто молчит - тот человек гордый. И никто меня не унижал, не избивал, как Хавьера. Как я стал партизаном в одиннадцать лет? Просто жил в тех краях, где партизаны  часто  бывали.  Заходили они и к нам в дом - говорили о том, за что сражаются и какая жизнь будет после победы.  Я слушал их и мне нравились их слова.  И еще - какому же мальчишке не нравится форма герильеро и автомат? И я стал помогать им - был связным, агитатором, и друзья мои  тоже.  А потом кто-то предал.  И гвардейцы устроили на нас облаву - как на зверей. Мы бежали, а они следом и стреляли нам в спину. В тот день я многих друзей потерял... И с тех пор я Национальную гвардию ненавижу по-черному. Сколько я их потом убивал - и не сосчитаешь, только все равно все мало кажется...

Как я ранен был? Мы в засаду попали - я с рацией и еще двое парней. Нас впустили в кольцо и дали залп - посмотреть, что мы делать станем. Я как шел с автоматом наизготовку - так мне в отведенный правый локоть очередь с десяти метров и всадили. Как руку не оторвало - черт его знает, но видишь, как все изуродовали... Только мы сдаваться не стали - открыли огонь веером - и вперед! Я тоже стрелял. Пальцы, конечно, не слушались, но я плечом локоть дергал - палец-то на крючке лежал - и стрелял. Пробежали метров двести - тут я от потери крови грохнулся. Ребята меня подхватили - и дальше...

Мне тут с ноги в руку нерв пересадили - пальцы шевелятся, только тренировать надо. А за той ногой теперь надо следить - она чувствительность потеряла, хоть и двигается. Доктор сказал - от тесной обуви можно даже гангрену схватить. Надо, значит, по другой ноге это дело контролировать...

0

6

ВЛАДИМИР ОЗЕРОВ

                                          ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ                                                                                           

                                                             5.

ВОЛЬФ:
Не успела уехать Хулита, как прикатила Челе - с Головастиком, Ясоном, гитарой для Фиделио и целой компанией для участия в фестивале памяти Виктора Хары, куда, разумеется, пригласили они и меня, пообещав оставить мне билет на входе.

Билетерша, однако, заявила, что никто ей ничего не оставлял. По¬том она поинтересовалась, кто я есть. Я назвал свою фамилию, на что услышал: "Ну, тогда - проходите!" - и я прошел, недоумевая, за кого меня приняли на сей раз.

Обстановка на фестивале отчасти напоминала фьесту в Чили, отчасти Канатчикову дачу. Вопили все и по любому поводу. Особенно усердствовал чилийский комсомол - "Хота", окопавшийся на балконе и периодически пытавшийся тот балкон обрушить на наши головы, сотрясая его хоровым скандированием. Их закоперщик так надрывался, что к концу фестиваля вконец обезголосел и уже не выкрикивал, а только сдавленно сипел.
По любому поводу на балконе находили что сказать.
- Дуэт из Вальпараисо! - объявляет ведущий.
- Локос,  энанос и рисос сон де Вальпараисо! - отзывается балкон. - Все вальпараисцы - психи и коротышки лохматые!

А снизу не давала уснуть Челе, периодически кричавшая по-испански: "Если победила Никарагуа - победит Сальвадор!". Разумеется, мы ее поддерживали.
Но когда мы действительно чуть не обрушили потолок - так это когда "Гренада" на сцене запела "Объединенный народ" - "Эль пуэбло унидо". Весь зал подхватил песню стоя и это был, пожалуй, один из лучших моментов в моей жизни. Когда еще придется петь т а к у ю песню в  такой компании - в зале были ребята со всей Латинской Америки и куча друзей из Союза. Не видел я только Хулии, хотя разведка и сообщила, что она где-то здесь.


ХУЛИЯ:
Меня послали в подмосковный госпиталь - привезти раненных "афганцев", которые тоже должны были что-то петь.
Ребята встретили меня отчужденно: что, дескать, посмотреть приехала, кино нашла? Ну, посмотри, посмотри... Но потом вроде ничего, они меня признали, хотя и не сразу, конечно...
А потом... Они для меня стали тем же, чем для Вольфа и Санты - их сальвадорцы. Жаль, что мне так и не удалось состыковать эти две компании - в военном госпитале порядок строгий.

Собственно, я и раньше "афганцев" знала, но то были в основном целые, не в бинтах, не на койках, а эти... Нет, не стану я вам про них рассказывать с их же слов. Это вроде как примазаться. Кому они верят - сами расскажут, да только верят-то они не каждому...

Ох уж этот спецназ - десант специального назначения! У нас вскоре не дом стал, а пункт их опорный. С папой моим они все - неразлей-вода, даже меня с мамой иногда выгоняют, чтобы не мешали. Песен мне поназаписывали - вы таких ни на одном диске не найдете. А я их слушаю и все одного парня вспоминаю, у него обеих ног нет - тоже он из спецназа, из всей их боевой группы один спасся, тяжелораненный, да и то чудом - мимо другая группа прорывалась. Он все это до сих пор во сне видит и по ночам кричит: "Подорви меня!" - это другу своему умирающему... А еще он в меня по уши влюбился. Да если б он один! Тут я Санте завидую - та сразу так себя поставить умеет, что все ей, как братишки, и никаких амуров...


ВОЛЬФ:
После фестиваля Челе снова побежала к слепым, но при этом ухитрилась оставить гитару, привезенную для Фиделио, в каком-то общежитии, возложив ее доставку адресату на студента-сальвадорца Висенте. Тут я смог убедиться, что Зайчик не зря собирался убивать эту публику - Висенте вместе с гитарой как в воду канул. Искали его месяца полтора, но все гонцы не могли застать его дома. Челе звонила из К., костя Висенте на чем свет стоит. Потом позвонил Головастик и сказал, что если гитара не попадет по назначению, то он не поленится приехать лично и убить Висенте. Следом пришло письмо Челе для Фиделио, из которого я узнал, что гитару Головастик подарил ей на свадьбу и только ради такого человека, как Фиделио, решила она расстаться со своей шестиструнной драгоценностью.

Тут мое терпение лопнуло и я отправился ловить Висенте собственноручно. Дома я его, разумеется, не застал, но план у меня уже был. К двери я пришпилил записку на двух языках: "Висенте! Тебе угрожает серьезная опасность! Сегодня в 21.00 позвони Вольфу! Телефон...".

Эффект, как говорится, превзошел всяческие ожидания - Висенте, не зная, кто такой Вольф, ударился в панику, поскольку никак не мог сообразить, что именно ему угрожает, и позвонил с опозданием всего десять минут от указанного срока. Я объяснил ему, что если завтра Гитара не будет у Фиделио, то Головастик - известный партизан и головорез - повесит Висенте на фонарном столбе. Висенте долго ссылался на объективные трудности, помешавшие доставке гитары, и выражал сердечную любовь к Челе и Головастику. На это я ответил, что все это он сможет рассказать Головастику перед смертью. И на другой день я пришел к Фиделио, имея гитару, завернутую в старую куртку Висенте для сохранности. Когда сапер протянул мне руку, здороваясь, то вместо моей руки наткнулся на гриф...
- Гитара... - выдохнул Фиделио. - Гитара Челе... Вольф!...

Черт возьми, почему же я не сделал этого сразу?...
Параллельно с историей гитары развивалась другая история. Кашу заварила Горда. Если Челе считала, что жалеть раненных бойцов ни в коем случае не следует, то Горда придерживалась диаметрально противоположной точки зрения, объясняя это так:
- Ну баба я, ну что тут поделаешь - баба!

В результате от нежного обращения Даниэль, Андрес, Хорхе и Мар¬тин, которым в предшествующие фронтовые годы доставалось, конечно же, не слишком много тепла - размякли и... хором влюбились в Горду. А поскольку наибольшим количеством ее доброты пользовался, конечно, Мартин, то возникла страшная свара между Гордой и тремя "обделенными". При этом наиболее принципиальную позицию занял Хорхе, который, будучи взводным командиром, считал себя в известной степени ответственным за всех остальных. Он кричал, что Мартин, несмотря на все его раны и контузию - такой же боец, как и все, и нечего его жалеть - наоборот, с ним надо быть пожестче, чтобы он не раскисал. Короче, Хорхе стоял на позициях Челе и был по-своему прав. А Горда в ответ кричала, что вот сейчас она завяжет Хорхе глаза и, связав ему руки за спиной, отправит его одного в туалет - и там посмотрим, будет ли он, как все, или нет. Ей тоже нельзя было отказать в известной правоте.

Обе стороны усиленно жаловались мне друг на друга, словно я был мировым судьей. Мне это быстро надоело и я сказал троице из Института, что они могли бы придумать что-нибудь поумнее, чем влюбляться всей компанией в даму, которая в полтора раза старше и упитаннее любого из них. Черт бы их побрал - они восприняли мои слова буквально и, оставив страдания по Горде, принялись влюбляться в шестнадцатилетних девчонок из компании Бориса! При этом особо отличился Хорхе - будучи человеком серьезным, он отправил своей даме сердца письменное предложение руки, сердца и побега на фронт. Получив отказ, он впал в настоящую депрессию. Хромой Бес Даниэль не был столь серьезен, но зато, похоже, пользовался большим успехом. Андрес тоже не сидел, сложа руки.
Все это мне не слишком понравилось - кто их знает, до чего они дойдут со своими амурами! Не менее меня всполошились Ричи и Зайчик, которых волновали не только амуры сами по себе, но и то, что все это роняет престиж Фронта и его бойцов в глазах местного населения. Они решили немедленно заняться воспитательной работой.

Подходящий случай вскоре представился - Санта пригласила всех на свой день рождения.
Ричи по такому случаю раздел кого-то в больнице и прибыл в костюме, при галстуке и с цветами, а Зайчик явился из Клиники с перевязанной после операции головой, словно Ленин, пробирающийся в Смольный.

Санта встречала гостей в "фестивальном" платье - белом с цветными полосками, испещеренном надписями на двух десятках языков. Она была в этом платье на московском Всемирном фестивале молодежи, где все писали автографы на память прямо друг не друге. Потом мама Санты все эти надписи вышила разноцветным шелком и получилось очень интересно. Но тут пришел какой-то никарагуанец, прочел все сверху донизу и возмутился: "А почему нет ничего про Никарагуа?!". Поэтому на единственном пустом месте вышили "Вива Никарагуа!". А поскольку пусто было там, где на фестивале писать не стали, то надпись эта красовалась несколько ниже спины.

У ног Санты помахивал хвостом пес Федор - длинноухий бассет с глазами философа. Время от времени он гулким басом говорил "Гав!". Пес был такой упитанный, что партизаны, едавшие в горах в окружении и не такое, сказали хором: "Этого пса надо съесть!". Санта воэмутилась и сказала, что гораздо лучше съесть Гордито - он толще и тоже присутствует.

Присутствовало, надо сказать, человек сорок-пятьдесят - все партизаны, проезжая интербригада из Куйбышева и делегаты чуть ли не от всех стран Латинской Америки - оказалось, что сверхдеятельная Санта является лучшим другом всех тамошних коммунистических партий и комсомолов. Как вся эта публика ухитрилась разместиться в однакомнатной квартире, я не понимаю по сей день. Во всяком случае, когда все заняли стоячие и сидячие места,  в комнате осталось места ровно столько,  что все его занял растянувшийся на полу пес Федор.  Ему на  спину  тут  же поставили поднос  с  бутербродами  и еще пару бокалов шампанского - на обширный зад. Федор даже не гавкнул.

Где-то в середине торжества Зайчик и Ричи вывели публику, подлежащую перевоспитанию, на улицу, построили там в шеренгу и принялись прорабатывать. "Ловеласы" покаянно кивали головами, но...

Но на достигнутом они не остановились и продолжали в дальнейшем признаваться в любви всем приходившим особам женского пола и медсестрам. Не зная даже азов теории вероятности, они исходили из того простого предположения, что когда-нибудь, да повезет - ищите и обрящете, стучите - и отворится. Но должен сказать наперед, что не повезло им ни разу - медсестры и бригадистки оказались сплошь неприступными особами. Впрочем, этот факт ничуть не подрывал оптимизма бойцов БРАС. Не зря Зайчик говаривал, что бригада эта в Сальвадоре первая не только на поле боя, но и по части женщин.

0

7

ВЛАДИМИР ОЗЕРОВ

                                     ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ

                                                                                                           

                                                         6.



ВОЛЬФ:
Следующим было явление двух студенток из Г. - Солы и Крокодиля, опять же с подачи Рины. Рина успела еще раз побывать в Москве и я сводил ее в Институт, где она тут же сделала карандашные портреты Хавьера и Хромого Беса. Об увиденном она сообщила в Г. и подруги немедленно заявились в Москву.

СОЛА и КРОКОДИЛЬ:
Черт бы побрал наш закрытый город - разве тут интербригаду сколотишь?! Идешь на почту посылки отправлять с детским бельем для индейских резерваций в Штатах - так и то на тебя, как на агента, смотрят! А что касается латиноамериканцев... У Джерома есть такая штука - "Как мы писали роман". Там все женщины требовали в герои романа военного, потому что "военные просто не могут не нравиться". Ну, про военных мы как раз так не думаем, но вот латинос... Не все, разумеется, но все же! И когда Рина написала, что в Москве есть настоящие бойцы-партизаны, а не полуразложившиеся на застойной и послезастойной почве студенты - мы, конечно же, мешкать не стали!

Вольф сразу же потащил нас к Ричи. Ричи выдал нам гору яблок, рассказал столько всяких историй и дал такой концерт со своей гитарой, что мы поняли, что погибли. Ведь такие люди раз в жизни встречаются, а он потом уедет и навсегда - а нам пожизненное расстройство, что больше не увидимся.
Потом Вольф погнал нас за Зайчиком, велев тащить его в Институт к Бесу, а сам отправился туда вместе с Ричи и гитарой.

Зайчик встретил нас настороженно, но, услышав имя Вольфа, оттаял и к тому же был сражен блестящим испанским очаровательного блондинистого Крокодиля. Мы запихнули его в белый крокодильский свитер и куртку, выданную ему ранее Вольфом, и потащили в Институт.
Ричи был уже там - это было слышно даже на улице. Оказалось, что вся компания окопалась под главной лестницей и пела хором под гитару боевые песни Фронта. При этом лестничная аккустика давала такой оглушительный эффект, что сверху кто-то периодически взывал к нашей совести и приходилось тогда переходить на шепот.

Потом Хромой Бес стал рассказывать, как сделать бомбу из сахара, молотого кофе и какой-то гадости, которая есть в аптечке у дежурной медсестры - "чтобы взорвать к черту этот Институт, где нас ругают, когда мы уходим погулять". А плутоватый Андрес долго строил глазки, а потом рассказал, как они на фронте пустили однажды под откос эшелон и перебили семьдесят пять человек конвоя. Причем поезд вез арбузы и дыни - экспортный товар, так что президенту Дуарте был тем самым нанесен страшный удар. При этом Андрес сообщил, что под рельсы они заложили пять противотанковых мин, "так что локомотив полетел самолетом". Тут Вольф заявил, что это страшное мотовство - тратить на такое дело пять противотанковых мин, и тут же набросал эскиз, как это сделать всего двумя толовыми шашками. Андрес сказал "Интересно..." и сунул эскиз в карман.

Расставались мы все с большим сожалением и только потому, что было уже поздно. При этом мы все же опоздали и Клинику Зайчика заперли. Две старушки на входе, хоть и открыли дверь, но впускать нас явно не собирались, предпочитая обсуждать наш моральный облик. Тогда мы решили поставить их перед фактом и у них на глазах стали вытряхивать Зайчика из крокодильского свитера. После этого Зайчик взял подмышку куртку, сказал комплимент и... поцеловал нам ручки, после чего невозмутимо проследовал в дверь мимо выпавших в осадок от таких картин старушек.

Ну, вы сами понимаете - поскольку замечательные Ричи, веселые Хромые Бесы и галантные Зайчики на улице не валяются - в Москву мы стали ездить чуть не каждый выходной, благо у студентов льготный тариф.


ВОЛЬФ:
Тем временем галантный Зайчик, оправившись от операции, коротал время в ожидании вставных зубов. Кстати, в это время Фиделио подтвердил одну мою догадку. Мне всегда казалось, что состояние челюстей Зайчика не соответствует чисто пулевому ранению - что-то слишком большие разрушения. Это больше походило на...
- Да, - сказал Фиделио, - это - от удара прикладом. У Феликса были золотые коронки, ну и...

Так что недаром Зайчик обещался убить того, благодаря кому он угодил в лапы дантистам.
В ожидании зубов он заканчивал писать историю Сальвадора для Санты и скупал испаноязычную литературу в магазинах, набрав в итоге целый чемодан.
Однажды он решил позвонить своему командиру - на какую-то штаб-квартиру в Центральной Америке. Санта заказала ему разговор на свой телефон и, оставив нас в обществе пса, умчалась по каким-то делам в клуб эсперантистов, где она входила в правление.
Мы пили чай и ждали связь, которая, как назло, почему-то задерживалась...


ЗАЙЧИК:
Запер бы ты этого пса на кухне, Вольф. Я собак, знаешь ли, с детства боюсь - они меня однажды здорово покусали. И как потом меня мама от этого страха ни лечила - все напрасно. Пошлет, бывало, за молоком - а у молочницы, как назло, три собаки. Мама говорит - ничего, ты уже большой, бояться стыдно... Только вечно кончалось это тем, что молочница меня с дерева снимала. Так что лучше ты Федора запри...
Да, мне с собаками не везло, а еще с полицией. Ну, как не везло... Я ведь был в городском подполье, так что с полицией мы в основном и дрались. В бою с ними моя первая жена и погибла, только дочка осталась... Она сейчас у друзей моих живет и думает, что они-то и есть ее родители. Как уж она меня потом встретит - и не знаю...

И вторая подруга моя тоже в уличном бою погибла - мы тогда как раз ребенка ждали... Она одна против целой своры дралась и насолила им перед смертью крепко - они ее, мертвую, на части потом разорвали и ребенка нашего на мостовую выбросили...
Ох, как я их убивал после этого! Эти идиоты носят пистолеты сзади - вот так, а я - вот так, спереди, и свой кольт я всегда первым выхватывал. Эх, будь он со мною - черта с два они бы меня взяли, хоть и было их четверо с автоматами!

Что потом было? Ты давал мне "Пятеро, которые молчали" и о пытках в Уругвае. Ну так у нас все это есть. Только ничего они от меня добиться не могли. Тогда вкололи мне какую-то дрянь психотропную - а от нее как начнешь болтать, так и не остановишься. Только я их все же переиграл - прежде, чем контроль над собой потерять, приказал сам себе все забыть - имена, телефоны и явки. Крепко приказал... Когда пару дней спустя пришел в себя - ничего не помню, ровным счетом! Только месяца через два кое-что вспоминаться стало. Так, кусочками... У меня с тех пор плохо с памятью, раньше записная книжка не нужна была, а теперь без нее - никуда.

Что? Да, это они мне от огорчения пулю в голову всадили - я ведь так ничего им и не сказал... Но смешно - потом, в полицейском госпитале, относились ко мне, словно к лучшему другу - и новости расскажут, и по плечу похлопают, и сигареты принесут...
А потом городской госпиталь был - под охраной, конечно. А потом - тюрьма. "Мариона". Мы еще пятым фронтом ее называем, потому что Сальвадор разбит на четыре фронта, а "Мариона" - тоже фронт, только без пальбы.

Ого! Мы там кое-чего добились - своей борьбой и с международной помощью. Раньше с нами обращались, как со скотом, а теперь уже дело другое. Вот, скажем, раньше нас весь день держали взаперти, а уголовники днем гуляли во дворе и запирали их только на ночь. Мы стали бороться и добились тех же прав. Но Рождество и Новый год нам даже разрешили гулять до двух ночи. Мы собрали банкет в складчину - кому что принесли из дома - и гуляли большой компанией. Нет, тюрьма у нас - это тебе не у следователей в лапах, в тюрьме ты можешь кое-чего добиться. Между прочим, уголовники там жили очень даже неплохо - к ним приходили жены и в тюрьме есть отдельный корпус, где можно пожить семейно два-три дня. Разумеется, мы это так не оставили и добились тех же прав!
Но, конечно, не за это "Мариону" называют пятым фронтом, мы ведь и там сражаемся - за людей. Агитация, пропаганда, политзанятия - мы и там остаемся бойцами нашего Фронта...

ВОЛЬФ:
Связь дали как раз тогда, когда вернулась Санта. Поскольку произошло это на два часа позднее заказанного времени, то Зайчик не застал уже своего командира и принялся объяснять кому-то другому, кто он и откуда звонит. Потом Зайчик пустился в пространные разговоры о состоянии здоровья всей восьмерки и положении на фронте. Мы с Сантой сначала спокойно пили чай, но потом нам стало делаться не по себе. Дело в том, что минута разговора стоила недешево, а Зайчик, похоже, не думал закругляться. Когда он все же закончил, на Санте лица не было - ей грозил счет более ста рублей!
- Хо-хо-хо! - сказал по этому поводу Зайчик. - Об этом я как-то позабыл!

Впоследствии он, тем не менее, расплатился, выложив два месячных "оклада" от Красного Креста. Вся эта история вызвала гнев Гордито - как это звонят через его ответственную голову, на что Зайчик ответил, что на разговор со своим командиром он не нуждается в санкции такого тылового сачка, как Гордито. После этого они месяц не разговаривали друг с другом.

0

8

ВЛАДИМИР ОЗЕРОВ

                                         ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ
                                                                                                               

                                                             7.


ВОЛЬФ:
После первого визита Солы и Крокодиля пришло письмо из С. от их подруги Бланки - студентки журфака тамошнего университета.

БЛАНКА:
Вообще-то у нас "внутренняя" направленность, но поскольку моя специализация - морально-этические проблемы и воспитание, то меня, конечно же, в первую голову интересуют люди - откуда бы они ни были. Когда Сола сообщила мне, какая замечательная компания сидит в Москве, я сразу написала Вольфу, чтобы узнать поподробнее.
В ответ он прислал мне один из рассказов Ричи:

"...Это было в начале восьмидесятых, когда армия устраивала в поселках одну резню за другой, выдавая убитых за партизан, и тысячи людей уходили из родных мест - колоннами, под охраной бойцов Фронта.
В той колонне было восемь тысяч человек и вместе с ними - мои старики, а сам я был в авангарде. Мы шли много дней и с едой было очень плохо - иногда только листья, похожие на ваши кленовые.

И вот надо было под вечер перейти шоссе. Когда уже перешли тысячи три - вдруг появился грузовичок-автолавка. И там была ЕДА... И люди потеряли голову. Они растащили все. А лавочник удрал и позвонил солдатам. Через полчаса шоссе было перерезано и те пять тысяч, что не успели его перейти, оказались окруженными в долине меж холмов. Над ними закружил вертолет. У нас в авангарде была рация и мы слышали, как пилот кричал:
- Полковник! Их тут пять тысяч, этих свиней!

И было слышно, как трещат пулеметы на вертолете - они били на выбор. Почему в вертолет не стреляли? Да, его можно было бы сбить, но тогда прилетели бы штурмовики, чтобы устроить "бомбовый ковер". Верто¬лет кружил до темноты...
А на рассвете с холмов ударили пулеметы и минометы, солдаты пошли в атаку. Бойцы охранения приняли бой. Патронов у них было не слишком густо, но все же... Беженцы у них за спиной - вот кому было плохо. Знаешь, что это такое - просто лежать под огнем меж камней и ждать смерти, зная, что ничего не можешь сделать?

К полудню стали подходить к концу боеприпасы.  И воды тоже не было. Наши бойцы были измотаны и стали изнемогать. Но куда отступишь - в кольце?...
А между тем у них была одна пушка - переносная 57-милиметровая безоткатка. Но они не хотели пускать ее в ход, опасаясь, что на огонь одной пушки ответят несколько батарей.

Однако когда люди теряют надежду...  В полдень к командиру орудия пришли женщины.
- Педро! Видно, всем нам умереть в этой долине. Так пусть заговорит наша пушка! Нам будет легче умирать, слыша ее голос и зная, что и они платят за нашу смерть!
- Хорошо, - сказал командир орудия.

Пушку выдвинули на прямую наводку - туда, где на склоне холма скопился свежий батальон солдат - для последней атаки. Первый же снаряд лег в самую гущу. Потом еще два. О, они вовсе не ждали этого и весь батальон пустился наутек! А Педро, меняя позиции, открыл беглый огонь по другим холмам - во все стороны! И тогда мы услышали в эфире:
- Полковник! У них там несколько батарей! Нам их не одолеть! Вызывайте артиллерию и авиацию!

И они... прекратили огонь! И стали ждать, когда подойдет их артиллерия из казарм.
И наступила ночь...

Командир колонны сказал:
- Нужны тридцать парней, готовых умереть, но прорвать кольцо этой ночью. Или все мы умрем на рассвете.
Тридцать ребят ушли в темноту, к шоссе. И... никого там не встретили - солдаты отошли, чтобы утром не угодить под огонь собственных пушек.
- Вперед! - сказал тогда командир колонны.

И через час долина опустела.  А на рассвете туда обрушились бомбы и снаряды. Только мы-то были уже далеко...

Вот видишь, что может иногда одна пушка! Но люди... Там, под огнем, многие беженцы сошли с ума. Моя мать все кричала: "Ричи, Ричи! Бежим отсюда, ведь дом горит и крыша вот-вот рухнет!" - а ведь мы с ней сидели на вершине холма и никакого дома не было. А как кричали сошедшие с ума дети, я не забуду до последнего моего часа...

Ну а та пушка... Год спустя мы штурмовали один городок. И пятисотфунтовая фугасная бомба упала рядом с позицией пушки. Весь расчет погиб и орудие тоже было разбито...".
Прочитав, я поняла, что  д о л ж н а  увидеть этих людей.


ВОЛЬФ:
Бланка приехала на ноябрьские праздники. Вместе со встретившей ее на вокзале Луситой мы отправились к Зайчику, но его не оказалось на месте. Соседи по палате сказали, что за ним приходила Ника, которую уже выписали, и они вдвоем куда-то ушли. Зная Зайчика, искать его долго не пришлось - вместе с Никой он был обнаружен у слепых саперов. Туда же следом за нами заявилась Горда и начались шум и гам, очень понравившиеся Бланке. Что касается Ники, то она тоже оказалась из Бригады Хулии, но около года была не у дел по состоянию здоровья и только сейчас начала "возвращаться в строй". А поскольку была она медсестрой в реанимации одной из больниц, то раненые оказались для нее самым привычным полем деятельности.

Речь зашла о 7 ноября, которое было решено совместить с днем рождения Хромого Беса - Санта приглашала всех в свою больницу, где в бытовке с помощью Луситы обещала устроить пир горой.

Саперы, однако, по неизвестной причине находились в мрачном настроении и отказались. Зайчик, узнав, что у Санты будут и другие гости из Центральной Америки, насупился и тоже отказался. Надо сказать, что он предпочитал без нужды не показываться там, где могут быть незнакомые латиноамериканцы, и с трудом пережил наплыв гостей на дне рождения Санты. Объяснял он это двенадцатилетней привычкой к конспирации, принятой в НСО. Думаю, он вообще не отказался бы от шапки-невидимки. Однажды, когда мы с ним шли по улице, к нам вдруг кинулись какие-то телевизионщики со своей аппаратурой. Зайчик сразу принял низкий старт и не чесанул только потому, что ТВ, как оказалось, интересовали не мы, а старушка у нас за спиной. "Уф!" - сказал Зайчик.

В общем, выяснилось, что в больницу Санты надо доставить только Ричи и компанию Беса.
Бес, надо сказать, был с обновкой - ему сделали наконец спецботинок. По такому случаю Бес немедленно разбил насмерть надоевший гипс и, обувшись, принялся расхаживать по Институту, чтобы похвастаться перед приятелями и медсестричками. На лице его читалось блаженство.
Праздник потребовал некоторой подготовки - на улице уже здорово похолодало и партизанам требовалось зимнее обмундирование. Санта нап¬равилась в УДН к своему гондурасскому другу Раулю. Тот сказал "Подожди!" - и через полчаса притащил два чемодана зимней аммуниции - раздел всех своих соотечественников, причем сказал, что это у них не последнее и герильерос могут носит все это до самого отъезда и даже далее того.

Поделив это имущество, я послал Луситу и Бланку за Ричи, а сам умыкнул Беса и компанию в Институте.
В больнице у Санты выяснилось,  что Зайчик наш напрасно не явился - поскольку прибыл только Рауль, которого Зайчик уже знал и считал достойным доверия. Ну, что поделаешь.

Мы накрыли стол, украсив его салатом работы Санты и пирогом, испеченным Луситой. Ричи произнес речь по случаю годовщины Октября и нашего друга Хромого Беса. Бес выступил с ответным словом. Сопя, краснея и запинаясь от смущения, он сказал, что никогда в жизни не думал, что у него будет когда-нибудь такой день рождения, да еще где и с какими друзьями... На это мы сказали, что тоже никогда не думали, что у нас будут такие замечательные друзья, как Хромой Бес и компания. Следом наступила очередь шампанского, салата, пирога, танцев и анекдотов, которые рассказывал Ричи.
- Парень бегает по улице и кричит: "Куплю голову президента за двадцать колонов!". Полиция хватает его и ведет к матери: "Ваш сын оскорбляет президента!". На что мать отвечает: "Да он у нас вообще дурачок - как напьется, так вечно всякую дрянь покупает!".

Когда настало время возвращаться, оказалось, что часть публики куда-то пропала. Пунктуальный Андрес вместе со мною двинулся на поиски. Распахнув дверь в коридор, в конце его мы увидели две фигуры, под¬пирающие стенку в задумчивых позах - Бланку и Ричи. Картина сильно смахивала на признание в любви.
- Пошли отсюда! - сказал Андрес и мы с ним дали задний ход, закрывши дверь.

Как выяснилось впоследствии, я угадал. Матерь божья! Ричи, благоразумный Ричи, так любящий свою жену и пятерых детей! Ричи, пять месяцев отражавший в Москве осаду очарованных им толп женщин! Ричи, призывавший к порядку других - сам рухнул в течение нескольких часов! Видно, не зря он говорил, что блондинки разят сальвадорцев наповал - а уж Бланка-то была блондинка-дальше-некуда!
Бланка, однако, проявила не только благоразумие, но и такт, и Ричи, хоть и был отвергнут, но не был убит. Дело, я думаю, было в том, что его чувство к Бланке состояло в основном из преклонения и восхищения, а отказ этим чувствам не препятствовал.

На следующий день мы с Бланкой и Луситой отправились к нему в Лесную больницу - ведь Бланка приехала все же не за признанием в любви, а как журналистка.


РИЧИ:
Берите яблоки!
Знаете, что тут было вчера? Ого-го! Когда началась эта штука, ну... салют - мы с Фернандо не поняли, что за пальба и побежали на улицу смотреть. Глядим - очень красиво! Побежали к Бригадиру - а он спит. Мы его будим - слышишь, мол, грохот - враг наступает! - а он только отбрыкивается - да ну вас! Вот как! А сегодня утром пришел гнать нас на завтрак - мы ему и говорим: "Никакой ты больше не Бригадир, мы тебя разжаловали, потому что вчера мы с Фернандо одни фронт держали, а ты дрыхнул!".

Что? Да нет, этот телевизор не работает. А между прочим у нас на фронте в одной из частей был такой же - здоровущий, в походах его таскало целое отделение!
Да... Ну так что ты хочешь знать, Бланка? Если это интервью о Фронте в целом - то извини, я не уполномочен говорить за весь Фронт, так у нас не принято. Но если просто о жизни... Спрашивай.

Что? Много  ли у нас девчонок на фронте?  Хватает.  Одно время их всех свели в отдельный полк,  но потом расформировали - по  ним  стали скучать в других местах.
А дерутся они здорово. Как-то раз взводу из того полка поручили прикрывать наш отход - мы эвакуировали госпиталь - так они солдатам и головы поднять не дали, а у самих даже раненых не было.

Да, они у нас храбрые... Видишь снимок - это капитан Илеана, я хорошо ее знал. Она погибла, пытаясь забросать гранатами пулеметное гнездо. Ее убили так близко к пулемету, что мы не смогли вынести ее тело... Звание капитана ей дали уже посмертно...

И еще одну знал я на фронте. Ее ранили в ногу, а врача у нас не было - и пришлось отправить ее в город, в больницу - одну. Мы надеялись, что она сумеет пробраться, выдав себя за больную. Но ей было трудно идти и она села в автобус, а автобус тот остановил патруль - пятеро солдат. Всех заставили выйти - на проверку вещей и документов. А у нее не было документов, только кольт в сумочке. Его-то она им и "предъявила". Тех четверых, что стояли перед нею, она свалила, как в кино, а пятый... Он стоял справа от нее и, чтобы стрелять, ей надо было очень быстро развернуться вправо, ведь она стреляла с двух рук, потому что кольт-45 - тяжелая штука. Но у нее была прострелена нога и она не успела - быстро. И солдат почти перерезал ее очередью в упор... А все-таки тех четверых она свалила! Да, вот это была девчонка!...

Что еще, Бланка? Дети? Почему мы берем их в наши отряды?...

Да, конечно, дети - это будущее любой страны и посылать их под пули - это... Но пойми - не мы их посылаем! Спроси у Хавьера и Андреса, как они попали на фронт. Они прибегают в наши лагеря - кто спасаясь от пуль, летящих им в спину, кто потеряв семью под бомбами или пулеметами карателей. Они хотят драться с врагом. Но что у них есть, кроме ненависти? Да, можно их не брать - и тогда они кинутся на врага сами, неумело - и погибнут без пользы и смысла. А у нас они становятся бойцами и, если погибнут - враг тоже заплатит за их смерть дорогую цену.
Кроме того, есть задания, которые не под силу взрослым - это могут только они, наши малыши. И потом, в боях... Они часто храбрее нас, взрослых. Потому что они еще дети и не знают, что это такое - умереть, у них почти нет инстинкта самосохранения. Горько? Подло? Эта подлость - война, и не мы бросаем их вперед, прикрываясь ими, как щитом...

Однажды ночью два наших взвода угодили в засаду на горной дороге. Враг открыл огонь почти в упор и мы на какое-то время растерялись. Нас спасли наши малыши - отделение из шести мальчишек десяти-двенадцати лет. Их командир - двадцатилетний сержант - распластался на дороге, а ребятишки - они бросились в атаку! Вшестером против роты солдат! И они выиграли время, они спасли нас всех! И сами не имели потерь.

Вот такие у нас малыши. Пойми, у них нет детства - ведь в нашей стране война и смерть не спрашивает, кому сколько лет. Однажды две тысячи беженцев с охраной из пяти бойцов прятались в кратере потухшего вулкана. Кто-то донес и пришли солдаты. Что могли пятеро бойцов против батальона? Когда у них кончились патроны, солдаты по тропе ворвались в кратер. Люди кинулись спасаться - бегом вокруг озера на дне кратера. И тут у одной женщины начались роды! Какой-то мужчина принял ребенка, перерезал ножом пуповину... В следующий миг, когда он выпрямился с ребенком на руках, набежавшие солдаты в упор изрешетили его, ребенка и мать. Малыш не прожил и минуты. Все, что он видел - небо, солнце и смерть...

Вот такое у нас детство... У него нет выхода... Но, по-моему, оно продолжает жить в наших маленьких бойцах - даже тогда, когда они вырастают. Ты сама видела вчера, как они играют и возятся друг с другом, как котята...

Что? Нет, там, в кратере, погибли не все. Оказалось, что с другой стороны озера с крутой стены свисает почему-то обыкновенный электрош¬нур - вроде этого на стене. И полторы тысячи человек спаслись по нему. Не знаю, как он выдержал - ведь на нем порою висли впятером...

Ну вот, я так и знал, что ты об этом спросишь! Конечно на войне любовь не отменяется! Что? Как играются свадьбы? Очень просто и весело. Жених и невеста подают заявление политработнику Фронта в ранге не ниже капитана и тот говорит: "Очень хорошо!". После чего рассылает гонцов во все ближайшие отряды - чтобы люди собрались на праздник и раздобыли угощение. Когда все в сборе - играют свадьбу. Как? Да как везде, наверное, вот только молодые у нас проходят через арки из скрещенных над ними винтовок...

А, Фернандо, заходи! Что? Бригадир опять растянулся на льду? Три раза подряд?! Интересная штука этот ваш лед, ребята! Как стало холодно - глядим, а лужа на аллее стала твердой. Мы ее из ямки вытащили, а она у нас в руках опять в воду превращается! Дома расскажу - не поверят!...


ВОЛЬФ:
На другой день Бланка и Лусита похитили компанию Беса и в доме Ники устроили небольшую фьесту с танцами. Бес, памятуя о своей любимой книге, отплясывал вовсю. В итоге обратно в Институт его пришлось тащить чуть ли не на руках. У дверей Института Бес признался, что вообще-то доктор велел ему поменьше бегать, но...

В общем, Бланка отбыла домой совершенно счастливая и перегруженная признаниями в любви еще и от Беса, Андреса и Хорхе.
Не успела она укатить, как Луситу упекли в больницу с желтухой. Оттуда она принялась нас стращать, что скоро мы к ней присоединимся, ибо гепатит у нее инфекционный, а все мы ели приготовленный ею пирог. После этого советская часть пировавших затряслась мелкой дрожью, но партизаны проявили философское спокойствие.
- Фигня все это, обойдется! - сказал Андрес, делая Хромому Бесу мат в три хода, и оказался прав.

Правда, некоторое время спустя кто-то позвонил Санте и сообщил, что в инфекционную больницу упрятали Рауля. Но это оказался совершенно не тот Рауль и не с желтухой. Иных же пострадавших не обнаружилось.
Зато Ричи, вдохновленный встречей с Бланкой, ухитрился починить свой телевизор!

0

9

ВЛАДИМИР ОЗЕРОВ

                                         ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ

 
                                                            8.

ВОЛЬФ:
Вскоре наступила настоящая зима. Хромой Бес и компания тут же освоили игру в снежки, чем вызвали неудовольствие Зайчика, который счел это занятие несерьезным и недостойным настоящего партизана. Мартин в больнице расстраивался, что не может узнать, что же это такое - снег и лед. Фиделио, у которого все же были руки, мы вывели на улицу, на снег, и сказали: "Потрогай!".
- О! Это похоже на пену!
И тут он вдруг попросил нас купить ему фотоаппарат. Пока я пытался сообразить, что он будет с ним делать, Фиделио пояснил:
- Вы им будете снимать меня на снегу!
Разумеется, мы его сняли.

А вот Ричи здорово страдал от зимы - он мерз и к нему прицепился хронический насморк в сочетании с межреберной невралгией. Ричи перестал вылезать на улицу и только обзванивал Санту и меня. Врач сказал, что если Ричи схватит пневмонию, то с одним легким ему крышка, и требовал, чтобы Ричи, уже вылеченного от туберкулеза, поскорее увезли домой, в теплые края. Но вернуть Ричи домой Кресту никак не удавалось, поскольку это, как оказалось, шло вразрез с какой-то статьей заключенного летом в Центральной Америке соглашения. При этом, думается, ясно, что возвращать Ричи собирались не в Сальвадор.

Видя, что от Креста ждать милостей не приходится, мы с Сантой обрушились на Гордито, напирая на его долг спасти жизнь товарища по партии. В итоге дело дошло до ихнего генсека Хандаля и тот пробил Ричи визу на Кубу.

Узнав об этом, Ричи укутался, как эскимос, и отправился со мною в "Детский мир" - потратить оставшиеся рубли на свое подрастающее поколение.
- Как же ты собираешься покупать, не зная наших размеров? - поинтересовался я.
- При чем тут размеры? - ответил он. - Что я, не знаю, какие у меня дети?

В "Детском мире" - а дело было в субботу - Ричи был потрясен.
- Матерь божья! У нас в Сальвадоре в магазинах есть все, кроме покупателей - потому что у нас нет денег. Если зайти - хозяин усадит тебя в кресло, нальет тебе пива, даст сигарету и будет вокруг тебя танцевать - лишь бы ты что-нибудь купил. А здесь!...

Накупив "вприглядку" целый мешок, мы добавили туда же и платье для его жены, которое Ричи приобрел, прикинув на свою фигуру.
Потом дома я проявил все фотопленки, на которых был Ричи, и засел в ванной с увеличителем. Ричи в больнице долго перебирал снимки, отыскивая такие, что можно было бы отправить старикам в Сальвадор, не опасаясь, что кто-то поймет, в какой стране все это снято.
И наступил последний день перед его отъездом...

Самолет Ричи назавтра улетал в такое время, что Санта и я могли проститься с ним только этим вечером.
Когда я приехал к Ричи, Санты еще не было - видно, снова застряла где-то по общественным делам.
Он в последний раз поставил на стол яблоки для меня и в последний раз взял в руки гитару, подаренную ему Сантой...
Прощались мы, так и не дождавшись ее - в час, когда уже запирали двери в Лесной больнице.

- Ты подарил мне много друзей, - сказал Ричи, - и я вас всех никогда не забуду... Жаль, что Борис не знает о моем отъезде и его дети не придут попрощаться... А вот это письмо ты прочтешь дома... Прощай, дружище!...
- Прощай, Ричи! Пиши - адреса ты знаешь...
Мы вскинули руки - левые кулаки - как это принято во Фронте:
- Hasta la victoria! - До победы!
И я ушел в зимнюю ночь. В небе висела ледяная луна и мне вдруг смертельно захотелось сесть на задние лапы и завыть: мы же НИКОГДА больше не увидим друг друга! Перехватило горло...

Эй, барабанщик, бей поход!
Как можно громче бей!
Довольно слез, пора кончать,
Солдат не надо утешать,
Как маленьких детей!...

...Санта прибежала через полчаса после моего ухода и со скандалом проникла в запертую уже дверь. Я не знаю, о чем они говорили... Где-то в половине первого ночи она вылезла на улицу через окно палаты Бригадира и побрела на станцию, изо всех сил стараясь не разреветься...
Дома я прочел письмо Ричи. Он писал, что я хороший парень, потому что верю в победу его народа. Верю в победу... Если б я мог драться за нее там, на фронте!...

Далее шли посвященные мне стихи.  Обо мне еще никто не писал стихов...

Я набрал номер Бориса. По счастью тот оказался дома.
- Дети придут завтра утром. Обязательно! - сказал он.
Это был мой последний подарок Ричи...
Ричи, Ричи! Мы так любили его - и сами должны были ускорить расставание!...

С этого начинаются прощания в этой истории. Но в те же дни была еще и одна встреча...

Перед 7 ноября газеты сообщили, что на праздник прибыл от Фронта команданте Альдо. Фиделио, услышав об этом, сказал, что команданте непременно навестит Феликса, поскольку они большие друзья.
Альдо действительно заглянул в Клинику и назначил Зайчику свидание в городе. Зайчик, однако, неточно рассчитал время в метро и опоздал на десять минут. Альдо же, привыкший к точности подпольщиков, не стал ждать больше пяти минут - на фронте такое опоздание предвещало провал - и ушел. Расстроенный Зайчик вечером позвонил ему в гостиницу. Альдо проворчал, что раньше Зайчик был пунктуальнее, и сказал, что сейчас он уже отбывает, но недели через две-три снова будет в городе проездом и тогда со стороны Зайчика будет очень мило не опаздывать.

Альдо действительно появился снова, как и обещал - транзитом. Узнал я об этом от Зайчика - тот позвонил и сообщил, что команданте хочет говорить со мною -как с представителем Бригады.
- Но это скорее по части Хулии, - сказал я.
- Может быть, ты и прав, - ответил Зайчик. Ты говорил о ней много хорошего, но извини - я ни разу не видел ее и не знаю лично, а вести к команданте человека, которого я не знаю - я не могу!

Когда я увидел Альдо, то мысленно чертыхнулся. Дело в том, что незадолго до этого видел я фильм о Сальвадоре, где один из актеров показался мне совершенно непохожим на сальвадорца, во всяком случае на наших партизан он совсем не походил. Но зато, оказывается, он здорово походил на Альдо! А может, его-то он и играл?...

Мы уселись в кресла и пустились в разговоры, причем команданте явно предпочитал больше слушать, чем говорить. Даже на вопрос, сколько ему лет, он не ответил напрямик - сказал только, что немного больше, чем мне. При этом он поглядел на меня так, что задавать ему вопросы мне расхотелось. Альдо это подметил и, чуть улыбнувшись, сказал, что в другое время он мог бы стать и пооткровеннее, но лично ему больше хотелось бы просто побродить с нами по городу, потому что он если и бывал здесь, так только официально, и никогда не говорил с обычными людьми на улицах, а только с должностными лицами, что, сами понимаете, совсем не то... Все-таки это был "гуанако"!
- И вы тут совсем ничего не видели? - спросил я.
- Только Бородинскую панораму - нас возили...
Тут шею вытянул Зайчик:
- А что это такое?

Альдо рассказал. Зайчик никак не мог взять в толк, что такое предметный план, а когда понял, то сказал, что это, должно быть, здорово интересная штука.
Далее разговор перекинулся на идущий в Москве фильм Оливера Стоуна "Сальвадор". Зайчик, которого в кино водила Ника, сидел там, по ее словам, как на иголках, но остался недоволен фактическими неточностями. Альдо же не понравилась сцена расстрела пленных национальных гвардейцев. Впрочем, я слышал от Андреса, что такое в первые годы бывало, это уже позднее поняли, что лучше брать в плен и даже отпускать впоследствии - это приводило к тому, что враг предпочитал сдаваться, а не драться с отчаянием обреченных. К тому же отпущенные пленные, пожившие в лагерях Фронта,  уже не были опасны - армия им не доверяла, а многие даже оставались в рядах партизан.

Что касается фильма,  то на меня он произвел гнетущее впечатление - во-первых, потому что я о многих знал наперед, кто и как погибнет, а во-вторых - я видел на экране не актеров, а моих друзей-сальвадорцев. Мальчишка, расстреливающий в упор капитана национальной гвардии - командира эскадрона смерти - был для меня Андресом...

Тут вдруг заявилась Марцелла и начала трещать. Альдо сидел, как под огнем в окопе. Когда часа полтора она ушла, команданте повертел головой и сказал:
- Жен-щи-на!...
Потом он обернулся ко мне.
- Так у вас Бригада... Слушайте, мы ничего не можем принимать от вашего правительства, но... Не можете ли вы, как частные лица, раздобыть для нас рации?
- Команданте! Вы хотите от нас больше, чем мы можем. Да и зачем вам рации с нашим клеймом?
- Действительно, я и забыл, а японских тут нету... С вами вообще тяжело иметь дело. Тут на праздник в буфете была икра. Я прикинул - у вас банка шесть рублей, а у нас - тридцать пять долларов. Выгодное дело - можно провернуть коммерцию и добыть деньги на те же рации. На другой день пошел в буфет с мешком, а мне говорят - икра только на праздник, да и то по одной банке в руки, - и Альдо разразился смехом - видно, такая торговля никак не укладывалась у него в голове.
- Да, команданте, - сказал я, - с икрой у нас тоже туго... Но все-таки - что мы можем для вас сделать?

Альдо перестал смеяться, взглянул очень серьезно и сказал:
- Можете. Постарайтесь написать о нас - и как можно больше. Мне не нравится, что у вас тут многие думают, что моя страна находится в Африке. Здесь на конференции очень правильно говорили наши друзья из Латинской Америки: мой народ давно победил бы, имей он в мире такую же поддержку, солидарность, какую имел сражавшийся Вьетнам. Вы не можете послать нам ни патронов, ни раций, но сделайте так, чтобы люди узнали о нас как можно больше. Пишите о нас. Это тоже помощь!
- Хорошо, команданте, мы постараемся!...

Увидимся ли мы когда-нибудь снова? Не знаю. Но мне чертовски хотелось бы вновь встретиться с Альдо - лучше летом - и просто побродить вместе с ним по тихим улицам или в парке. Быть может, он был бы поразговорчивее. Хотя кто знает... Фиделио, служивший когда-то на фронте в личной охране Альдо, узнав, что мы с команданте говорили пять часов, аж сел на кровати:
- Ел-ки пал-ки!!! Пять часов - с Альдо?! Да от него, бывало, за день двух слов не дождешься, даже если он и не занят ничем - все сидит да о чем-то своем думает! Пять часов - с ума сойти!...
Ну что ж, значит Альдо и впрямь "гуанако"!

А Зайчику он на прощанье подарил выданное ему для визита пальто на меху и теплые ботинки.
- Возьми, Феликс. Я и так доберусь до самолета, а ты - кто знает, сколько ты здесь еще просидишь?...

0

10

ВЛАДИМИР ОЗЕРОВ

                                           
                                      ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ

   

                                                           9.




ВОЛЬФ:
Зайчик обзавелся наконец новыми зубами, а Хорхе и Хавьер - долгожданными протезами на правую руку. Мартина снабдили тремя парами стеклянных глаз - в запас. Оказалось, что это не такое простое дело - вставлять их так, чтобы зрачки смотрели не в разные стороны и не внутрь. Ему также сделали наконец механические руки. Одну, правда, тут же пришлось чинить, поскольку сделали безобразно. По этому поводу Горда закатила мощный скандал на протезном заводе и все переделали в два счета.

Теперь оставалось только дождаться выездных виз, но на этот счет в Кресте не говорили ничего определенного. Гуанакос, которым стало совершенно нечего делать в больницах, заскучали и ударились в бега. Андрес, Хавьер и Хорхе разгуливали по улице в легких куртках, одетых прямо на рубашки, и лихо нахлобученных меховых ушанках, демонстрируя всем своим видом полное презрение к русскому морозу, который, на их счастье, был не слишком силен.

Хромой Бес, напротив, вечно мерз и ходил скрюченный - в пальто на меху, шапке с опущенными ушами, до носа замотанный шарфом. Однако стоило ему завидеть киоск с мороженым, как Бес переходил на рысь и хватал пару эскимо. Видно, он решил наесться мороженым впрок на всю оставшуюся жизнь.

Зайчик тоже мерз. Гулять он выходил в моем свитере, пальто и ботинках Альдо, и в меховой шапке с болтающимися ушами. Сопровождали его обычно Ника или я. Вместе с Никой он однажды отправился проведать Горду. У дверей ее квартиры они увидели какого-то молодца в дохе нараспашку и с шарфом до колен. Молодец стучался в дверь, но его не пускали. Решив, что это брат Горды, Ника и Зайчик присоединились к нему, стуча в дверь и взывая на двух языках - "Открой, несравненная!".
Тут под дохой у молодца раздался какой-то мерзкий звук, перешедший в хрип, а следом кто-то заорал человеческим голосом - там оказалась рация.
- Полиция! - сообразил Зайчик и предпринял попытку к бегству, но был схвачен и вместе с Никой доставлен в милицию. Как назло, документов у Зайчика не было - они хранились в Красном Кресте. Пришлось "колоться" и звонить Егору для подтверждения личности. Егор долго бушевал по телефону, какого лешего вышел Зайчик погулять, но все же подтвердил, что Зайчик - уважаемая личность из Фронта Фарабундо Марти. Милиция выразила полную солидарность с народом Сальвадора и выпустила Зайчика вместе с Никой. Но бывать после этого у Горды Зайчик зарекся и ограничивался в основном визитами к Нике, где играл с ее отцом в картишки на монетки для телефона-автомата. Играли они в какое-то сальвадорское очко и Зайчик, наторевший в тюрьме в этом деле, не успокаивался, пока не обыгрывал никиного отца вчистую.

В это же время я наконец познакомил его с Хулией. Зайчик остался о ней самого лучшего мнения и пожалел, что они так поздно познакомились.
Неожиданно пришли визы на Хавьера и Мартина, причем им не дали и двадцати четырех часов на сборы. Горда принялась поливать слезами Мартина, а вот Хавьер, так и не дождавшийся обещанных Гордито документов, даже не смог увидеть Хулиту - приехать из Л. она никак не успевала. Они только смогли поговорить по телефону - о том, что она непременно найдет его.

Следом уехал Хорхе, которому так и не повезло в любви. Однако ему, как оказалось, повезло в другом - все остальные застряли в Москве. Дело в том, что туда, куда им было надо, визы как раз выдавать не хотели, хотя и обещали каждую неделю, что вопрос решится не сегодня-завтра.
В ожидании виз Фиделио крутил купленный ему транзисторный приемник, слушая испаноязычные станции, а Зайчик с радистом и Бесом продолжали изучать город.

В одно из воскресений мы отправились в Музей Вооруженных сил. Там Хромой Бес был поражен при виде пулемета "максим" - он даже встал на четвереньки и обежал его кругом. Видимо, Бес решил, что столь солидное сооружение должно обладать неслыханной огневой мощью.  Еще больше Бесу понравился допотопный броневик.
- Вот это да! Нам бы такую штуку! Вся полиция разбежалась бы со страху от одного его вида!
А в диараме "Штурм Перекопа" Бес хотел залезть на предметный план.

Зайчика же больше интересовало другое. Он бродил от стенда к стенду, вглядываясь в лица людей на фотографиях, и спрашивал, что сделал этот камарада, и этот, и этот... Особенно он интересовался женщинами - даже, по-моему, не столько тем, что они сделали, сколько тем, остались ли они в живых. Видно, две печальные тени неотступно следовали за ним по этим залам...

Что касается оружия на витринах, то оно не вызывало у Зайчика особых эмоций. Увидев "шмайссер", обычно приводящий в восторг наших мальчишек, он поморщился и сказал, что это весьма паршивое оружие - он пробовал. От ответа на вопрос "где?" он вежливо уклонился.
Однако, добравшись до стенда с современным западным оружием, Зайчик забыл о своей сдержанности и устроил бурную дискуссию с Бесом о преимуществах винтовок Г3 перед М16, а также о том, чьего производства представленные Г3.

На улице мы запечатлелись на фоне занесенного снегом допотопного танка МС-1 и двинулись домой. В троллейбусе к Бесу прицепились какие-то цыгане и долго ругали его, что он не желает признавать своих и говорить на их родном языке.

Визы меж тем не приходили. Мы предложили Егору разобрать всю компанию по нашим квартирам - чтобы здоровые парни не занимали дефицитные койки, в то время как больные лежат в коридорах. Егор отвечал, что это не положено, а на предложение поселить ребят в гостинице - что так нельзя. Авторитета Кресту это в наших глазах, разумеется, не прибавляло, поскольку понять, кому и какой вред от того, что здоровый человек живет в гостях у друзей, а не в больнице, занимая там дефицитное место - было крайне трудно. Более всех страдал от этого очень совестливый Зайчик, три претендента на койку которого лежали в коридоре его Клиники.

Неожиданно поступили сведения от Гордито, что отъезд состоится в ближайшее воскресенье. Зайчик воспрянул духом и потребовал от врачей, чтобы его выписали в пятницу, намереваясь субботу, как обычно, провести в гостях у Ники. Его выписали на ура и тут же уложили на его место кого-то из коридора.

В субботу, однако, выяснилось, что информация Гордито далека от действительности - визы не пришли. Зайчик вздохнул и сказал, что Егору, похоже, все-таки придется поселить его в гостинице - как Антона и Роби летом. И в понедельник Ника позвонила Егору.


НИКА:
И этот тип принялся на меня орать! Дескать, все это заговор и мы украли Зайца нарочно! Нет, чтобы спасибо сказать, что не оставили человека зимой на улице! Я его украла! А что, надо было его на вокзал отправить ночевать, да?! Я этому Егору говорю - чего вы орете, а он мне - Зайчик, мол, иностранец и не имеет права на квартире жить! Ну так пусть в гостиницу его устроит! А он мне: "А-а-а, там за него платить надо!" - будто в больнице Крест за койку не платит! И еще - "он у вас не прописанный!". Так все ж документы у него, у Егора - коли ему надо, так пусть он его и прописывает! А Егор кричит - верни Зайца в больницу!

Ага, здорового - в больницу! Самого бы Егора в ту больницу! А он мне - я на вас "органы" напущу! Ах, так, - говорю, - это мы еще посмотрим, кто на кого их первым напустит! Я вот расскажу в "органах" про этих раздолбаев и бюрократов,  как они в глазах товарищей партизан авторитет Советской власти подрывают!  Тут Егор, хоть и пригрозил, что он это дело так не оставит, но поусох и неделю не объявлялся.


ВОЛЬФ:
Тут как раз накатил Новый год. Разумеется, мы "украли" всю остальную компанию из больниц, чтобы встречать Новый год у Ники, где Зайчик лично нарядил елку. Говорят - как Новый год встретишь, так его и проведешь. Стало быть, нас ждал новый год по-сальвадорски.


ХРОМОЙ БЕС ДАНИЭЛЬ:
Как же, помню я один Новый год на фронте! Была жареная свинья с фасолью - а это, я вам скажу, такая штука, что просто черт побери! Ну и вино домашнее тоже было. Кто-то развеселился не в меру и набросал патронов в костер, над которым та свинья висела. Трах-та-ра-рах! Пришлось всем залечь, пока костер не отстреляется. Потерь не было, только свинью слегка нашпиговало свинцом.

Потом, конечно, танцы до упаду. Кое-кто от чувств стал палить в воздух. Под конец, когда все уже улеглись, один дурень закатил в костер минометную мину. Ну, она как жахнула - мы вскочили и в окопы - думали, началось! Потом разобрались и того дурня в одних трусах в холодную кутузку посадили на пять суток, и вместе с ним - всех тех, кто в воздух палил и в костер патроны бросал. "Кто палит без причины - тот враг революции!" - патроны-то нам недешево достаются!


ВОЛЬФ:
У нас тоже не обошлось без происшествий. Где-то в два часа ночи подружки Ники откланялись, а сама она вместе со своей Псиной - симпатичным кокер-спаниэлем - отправилась спать в соседнюю комнату. Однако подруги минут через двадцать вернулись, поскольку транспорт уже не ходил. Ника решила взять их к себе, но тут вдруг выяснилось, что она ненароком заперла себя в комнате, а ключи куда-то исчезли.
Ника начала вопить, чтобы ее выпустили - ей утром на дежурство. Псина принялась выть - за компанию. Партизаны взялись курочить дверь, но не преуспели - дверь была хорошая.
Тогда я сказал, что долг бойцов - спасти товарища из заключения. Тут Зайчик с решительным видом извлек из-под вешалки... лом и кинулся в атаку. Ника однако закричала, что не позволит крушить дом и что пусть ей лучше сунут в окно отвертку - благо мы на первом этаже - и тогда она откроет замок.

Вдвоем с Бесом мы вышли на улицу. Дом был с цоколем и окно было высоковато. Бес полез на стенку, но шмякнулся в сугроб. Тогда я встал к стене вместо штурмовой лестницы и он снова пошел на приступ. При этом Бес слегка отдавил мне шею, так как встал обеими ногами на одно плечо. М-да, "так год и проведешь"!

Отвертка, однако, не помогла. Оставалось только извлечь из окна саму Нику. Зайчик принялся командовать:
- Фиделио вниз - он толстый, на него - Вольф, на Вольфа - Даниэль, а я буду ловить снизу, когда вы все ее уроните!

В этот момент Ника вдруг вспомнила, где стоит приставная лестница. В итоге в три часа ночи окно было взято штурмом и Ника с Псиной высажены в сугроб.
Спасенную напоили горячим чаем и уложили с подругами на диван. Мы с Зайчиком улеглись на пол, Псина - на меня, а Бес, Фиделио и радист ушли на кухню - предаваться воспоминаниям.

Утром меня разбудили жуткие звуки - кого-то где-то явно выворачивало наизнанку.  Оказалось, что это Бес. "А ты попробуй при моем гастрите всю ночь пить кофе и курить!" Да уж, придумал тоже!...

Подобная встреча  Нового года подействовала на меня воодушевляюще - потирая отдавленную Бесом шею, я за шесть дней перевел наконец давно обещанную Челе кантату "Санта-Мария-де-Икике".  Результат я отправил в К. и оттуда сообщили, что им понравилось около половины. Надо же! Я надеялся самое большее на одну треть - зная придирчивость Ясона и Челе. Впрочем, такой Новый год вдохновит кого хочешь!


НИКА:
После Нового года этот "крестоносец" Егор предпринял против нас новый "крестовый поход" - "Вернись в Сорренто!". Заяц, - говорю я, - ты хочешь в больницу? Заяц, естественно, показал фигу.

Потом было еще два "похода",  но мы и их отразили. Тоже придумали - здорового Зайца - в больницу! Что он, плохо у нас живет? И в кино его водят, и в театр. Мама моя в нем души не чает - и кашу ему манную сварит, и морковку на терке натрет. Я ему мою комнату уступила - так он в ней уборку сделал и такой порядок навел, что я потом долго ничего найти не могла. Деловой! Всю ночь у него свет в комнате, всю ночь он там шебуршится - то пишет что-то, то читает, то пистолет игрушечный тренируется из-за ремня выхватывать, то еще что. Как суббота - он из больницы Фиделио тащит - мыть его в ванной. С кухни гнать его приходится - вечно он там что-то непонятное приготовить норовит. К Вольфу в гости сходил - притащил каталоги оружейные, с них неделю что-то перерисовывал.

А уж с Псиной-то он! Заяц ведь собак страсть как не любит - а тут в доме Псина! И все она к нему лезет! Да еще вечером его с ней гулять посылают - целый час. Наденет Заяц папины валенки с телогрейкою, да ушанку свою - и гулять с Псиной. Да, в Сальвадоре ему такая жизнь и не снилась! Все же с Псиной они поладили - она его только раз цапнула - когда он ей уши бантиком сделал и хотел ей свою ушанку надеть. А так ничего, она его даже по-испански понимать стала!
Ну а он малость русскому научился и все с мамой телевизор смотрит. Она говорит - увидал один раз в кино, как женщину какую-то в бою убили - и как расплачется... Ой, мама еле его успокоила...

А еще он курить обещал бросить - и бросил!


ВОЛЬФ:
Зайчик, хотя и жил неплохо по сравнению с теми, кто остался в больницах, но страдал от того, что он тут "окопался" и сидит без дела, в то время как товарищи его дома - в бою. Он вообще терпеть не мог терять время впустую и тут я его прекрасно понимаю. Почему-то мало кто задумывается, что жизнь наша конечна и время, растраченное впустую - даже если это время на вынужденное ожидание - никто никогда не прибавит его к нашей жизни, оно пропадает навсегда. А поскольку жизнь состоит из того, что ты успел сделать, то убивать впустую время - настоящее самоубийство. Об этом я думаю каждый раз, когда вижу компанию юных оболтусов у нашего подъезда, ежевечерне изнывающих от безделья. Их "усилиями" подъезд вечно загажен и покрыт надписями, подтверждающими, что дуракам грамота вредна. Зайчик, придя однажды в гости и увидав расписанные стены и лифт, сказал с сожалением: "Низкий уровень культуры...". Глядя на эту компанию, я завидую волшебникам из "Сказки о потерянном времени" - они умели подбирать время за теми, кто его теряет. За этой компанией у подъезда я подобрал бы не один мешок и это было бы весьма кстати - мне-то времени вечно не хватает - слишком много на белом свете интересного и слишком много надо сделать.

Поскольку время шло, а визами не пахло, Зайчик решил не ждать милостей от Креста и сам отправился в кубинское посольство просить визы для всех. Там его приняли прекрасно, обещали затребовать визы и пригласили в гости, куда он и отправился, прихватив меня в качестве проводника.

Четверо кубинцев "выкатили" нам бутылку рома. Зайчик поежился - как и я, он не любил это дело, но веселым кубинцам отказать было невозможно. И все бы обошлось, если б черт не дернул меня читать стихи на испанском собственного сочинения. Хозяева почему-то пришли в восторг, заявив, что отныне мы друзья и братья, и... вытащили еще одну бутылку рома. В итоге домой я заявился в час ночи в компании оглушительно икающего Зайчика, поскольку идти к себе домой в таком виде он не отважился.

Пришло письмо от Бланки - та собиралась прикатить на зимние каникулы. Узнав об этом, Хромой Бес разволновался и усилил занятия русским языком. В последнее время он налег на это дело, опасаясь, что сидеть в Москве придется еще не один месяц. Говорил он, как и Ричи, очень чисто, особенно обожая слова с шипящими, которые у него хорошо получались. Если Зайчик называл шапку "чапка", то Бес с удовольствие изрекал "практи-чески" и другие трудные слова.
- Прихожу вчера из самоволки - главврач стал меня ругать, отобрал куртку. Я расстроился, пошел к себе, стал читать книжку по марксизму, меня это успокаивает. Пришел доктор, спрашивает, что читаю. Я показал. Он говорит - "КоШмар!". Я говорю - "КонеШно!".
А когда Бес говорил "Здравствуйте, товарищи!" - казалось, что дальше пойдет прямо по песенке - "начинаем программу передач на завтра!".

Вместе с прибывшей Бланкой мы отправились в Институт.  При этом я захватил полученный от Гордито журнал Фронта - "Эль Сальвадор".  Бес и радист немедленно в него вцепились.

Над первым же снимком Бес замер. Рота партизан построилась в круг перед портретом Че Гевары. 1981 год... Даниэль коснулся одного из бойцов, стоявшего спиной к объективу.
- Этот... Как он похож на отца! И год подходит...
Он долго смотрел на снимок и потом еще несколько раз возвращался к нему. У него, наверное, никогда не было фотографии отца...

Фото демонстрации в столице.
- Этого я знаю, - говорит Бес. - Вечно вырядится и орет громче всех!
Другой снимок - командир перед строем бойцов.
- Это Томас... Он попал в засаду - взвод солдат и бронетранспортер, а у него был только пистолет. Но он все равно стал отстреливаться. Его быстро убили...
А вот две перепоясанные крест-накрест пулеметными лентами девчонки смешат какого-то парня.
- Надо же, - говорит Бес. - Мой инструктор!

Еще фото - колонна партизан идет по улице городка.
- Эти погибли почти все. Андрес воевал в этой колонне... Когда у них однажды кончились патроны, им пришлось прорываться через коридор между танками и броневиками, пулеметы косили их с двух сторон...

Потом Даниэль снова смотрит на первый снимок, где боец так похож на его отца...
Он прячет журнал среди других своих сокровищ, рядом с книгой о Мересьеве, потом вздыхает и ведет Бланку в коридор - признаваться в любви. Возвращаются они грустные...

Следующим вечером вся компания собирается у Ники. Сама она на работе и роль хозяина играет Зайчик, одевший по такому случаю фартук с цветочками. Андрес возится с никиной радиотехникой и крутит музыку, Бес танцует с Бланкой, одаривая ее вновь освоенными словами.
- Кофэчка!
- Что-о?
- КоШШечка!
Я смотрю на них и мне чертовски грустно - кубинцы обещали визы в ближайшие дни...

И они уедут. Зайчик больше не придет ко мне в гости и Бес не будет звонить в два часа ночи, чтобы сказать, что ему грустно и не спится... Бедный Бес - он так и не покорил ни одного девичьего сердца! Зато наши мамы будут долго помнить о нем - вот уж кто в нем души не чает. Его профессор в Институте даже хотела усыновить Беса, но он только печально вздохнул и сказал, что в Сальвадоре у него большая семья...

Вспомнилось вдруг, как месяц назад я пришел в Институт и на койке Беса увидел какого-то китайца, который спал в обнимку с электрическим утюгом. Детальным осмотром я установил, что это - Бес, только стриженый! Утюг же просто ждал, когда за ним придет его хозяин. А еще Даниэль купил баскетбольный мяч. Как он собирается прыгать в своем спецботинке?...

Зайчик в фартуке с цветочками тоже что-то загрустил - сгорбился на табуретке, сцепив руки меж колен...

Ребятам пора возвращаться в Институт.  Бес заматывается шарфом, а радист, как всегда - грудь нараспашку.  Что-то у них обоих сильно плутоватый вид...
Вскоре пора и нам с Бланкой. Тут в дверь пулей влетает вернувшаяся с работ Ника - вся в снегу - и кричит в восторге:
- Ребята! Там так здорово! Феликс, одевайся скорее! Такая красотища!
Зайчик ворчит, что знает он эту красотищу, но все же натягивает ботинки и пальто Альдо, в то время как Ника застегивает ошейник прыгающей от радости Псине.

На улице действительно здорово - крупные белые хлопья медленно опускаются в падающем сквозь заснеженные ветви деревьев свете ночных фонарей. Сколько раз мы все это видели? Не все ли равно - каждый раз это снова прекрасно.

Бланка лепит из снега зайца и вся компания начинает обстреливать его снежками. При этом Зайчик демонстрирует полное неумение метать снежки. Наконец мне удается сбить снежного зайца и тут мы переключаемся на живого Зайчика. Тот на четвереньках удирает за дерево - куда девалась вся его серьезность? - и открывает оттуда ответный огонь, пряча голову за ствол. Но ствол тонкий - и мой снежок удачно накрывает зайчикову корму. Псина прыгает от восторга.

Потом мы вчетвером идем по белой-белой улице. Нам хорошо и в то же время грустно: мы ведь знаем - это в последний раз...
А в половине одиннадцатого мне вдруг звонит Хромой Бес. Он страшно возбужден и сообщает, что они опоздали к закрытию Института. Возвращаться к Нике он, однако, не собирается и заявляет, что они намерены идти на приступ по водосточной трубе. Причина этого странного события выяснилась наутро, когда Ника обнаружила пропажу четвертинки "столичной", хранившейся за трюмо - для компрессов. Мама Ники подарила ее Бесу.

Через неделю пришли визы и билеты.  И только двадцать четыре часа было на сборы...

Вечером бойцы собрались у Ники - проститься с ее мамой, которая плакала и говорила, что таких мальчишек у нее никогда не было и не будет. И как они там будут на Кубе? Кто сварит Феликсу манную кашу? Кто приласкает Даниэля, у которого ни отца, ни матери?

Зайчик грустно хмурился, а Бес шмыгал носом и старался не расплакаться. Андрес  же  с  некоторой  грустью  смотрел на Нику - наверное, единственную, кому он не успел признаться в любви...
На обратном пути Бес остановился у катка и долго смотрел на выписывающих вензеля детей.
- Так я на коньках и не покатался...

0

11

ВЛАДИМИР ОЗЕРОВ

                                       ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ


                                                           10.


ВОЛЬФ:
...Аэропорт.
С Никой приехал Зайчик, нагруженный, как верблюд - в одной руке чемодан с книгами, в другой - дипломат, и на спине - линялый рюкзак Ники, набитый всяким добром для лагеря раненных бойцов на Кубе.

Вместе с Фиделио и его гитарой прикатила Горда в белом халате - уже месяц, как она работала ночной сестрой там, где лежал сапер, и они проводили вечера в дежурке, гоняя чаи и болтая обо всем на свете.
- Вольф, ты здесь?!  - вскинул голову Фиделио, услыхав мой голос. - Я боялся, что ты не сможешь прийти и ночью даже расплакался, что не могу с тобой попрощаться!...

Я посмотрел на гитару, которую он не выпускал из рук, и подумал, что это было свинство с моей стороны - редко навещать его, переложив все на Горду и Зайчика. Но теперь уже не исправишь...

Последними прибыли Даниэль с Андресом и каким-то парнем из Красного Креста. Крест, надо сказать, в последние дни капитулировал, выразил благодарность Нике и обещался впредь сотрудничать с нашей веселой компанией.

В самый последний момент прибежали Сола и Крокодиль, которых я успел вызвать из Г. срочной телеграммой.
Объявляют посадку.  Мы прощаемся на первой линии контроля.  Бойцы хмурятся и тянут шеи - опоздала Санта...

Вот и все. Четыре руки... Андрес, который больше не спросит, когда я приду...  Фиделио с гитарой Челе...  Даниэль, которому я так и не сказал, что он был для меня, как младший братишка... И последний - наш Зайчик.

- Береги Нику и Санту, Вольф! И помни - мы с Альдо надеемся на вас!

Стиснутые кулаки у левого плеча - "Мы победим!" - и бойцы исчезают за стеною из матового стекла. Вот и все...
Хорошо, что нас тут пятеро.  Все-таки веселее... Не дай бог в такой момент оказаться одному...
Впрочем, эта история отнюдь не закончена!


ВОЛЬФ:
Когда я слышу, как кто-нибудь поносит "этих экстремистов из неформальных групп", валя при этом всех в одну кучу, или кричит, что у нас и своих проблем по горло - я вспоминаю наших бригадистов. Хулию, пробивающую реабилитационные тренажеры Дикуля для парализованных "афганцев". Рину, борющуюся за своих школьников - чтобы те выросли Людьми. Санту - вечно больную и вечно всем необходимую. Челе, заменяющую глаза Мартину. Горду, скандалящую с бракоделами на протезном заводе. Луситу, которая постоянно расстраивается, что мало успела сделать. Нику и Глорию, Бориса и Хулиту, и многих других.

Я вспоминаю наших друзей из очень неформального Фронта Фарабундо Марти - неунывающего Ричи с его гитарой, рвущегося обратно на фронт изувеченного, полуслепого Хавьера, хмурого Хорхе и пунктуального Андреса, слепых саперов, Хромого Беса - то веселого, то грустного до слез, и конечно же - нашего дорогого Зайчика.

Где-то он сейчас, Зайчик?... "Там, где скажет мой команданте!". Быть может, сейчас он снова, засунув за ремень свой тяжелый кольт, выходит на залитую солнцем улицу - навстречу всем автоматам и бронетранспортерам...
Да будет ему удача! El Salvador vencera!
                                                       


                                                                                      ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

ОТ АВТОРА:
Зайчик и его товарищи победили.
В 1990 году Фронт провел генеральное наступление, во время которого две тысячи партизан захватили половину столицы и пятнадцать тысяч солдат правительственных войск при поддержке артиллерии, авиации и танков не могли с ними справиться. И правительство Сальвадора поняло: Фронт Фарабундо Марти никогда не будет разбит на поле боя.
Начались переговоры и в 1992 году в стране был заключен мир - на условиях, поставленных Фронтом. А еще пять лет спустя Фронт получил относительное большинство на парламентских и муниципальных выборах.

Но если для Зайчика и его товарищей гражданская война закончилась, то для Вольфа и его друзей она только началась. Не все из этих друзей, правда, выдержали испытание временем и стали бойцами, но...
Успела побывать за решеткой Хулита, которую схватили, когда она ночью перед приездом в Ленинград президента США писала на стене "Клинтон, собака, убирайся домой!"

Что касается Вольфа, то ему довелось 1 мая 1993 года принять бой на Ленинском проспекте - неподалеку от той самой больницы, куда он ходил навещать слепых саперов. А если Зайчик смотрел телевизор 3 октября того же года, то он, быть может, видел своего друга в авангарде колонны повстанцев, с боем прорывающейся через Крымский мост - тот самый мост, по которому Зайчик с Вольфом шли к саперам в день их первой встречи.

После того, как восстание было потоплено в крови, Хулита и Вольф не сдались. "Кто не смирился - тот не побежден!" - написал Вольф на стене Казачьей Заставы, где 4 октября расстреливали его товарищей.

У Хулиты и Вольфа нет таких "кольтов", как у Зайчика, когда они выходят из своих домов на ночные улицы, где за ними охотятся полицейские патрули...
Да будет им удача!

0


Вы здесь » Диалоги о Троцком » Книги » В. ОЗЕРОВ "ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ"